Валерий Золотаревский

Щемящая

радость

воспоминаний

Кёльн 2011

Валерий Золотаревский

Щемящая радость

воспоминаний

Кёльн 2011

В. Золотаревский

Автор от всего сердца!

Я очень рад, что мне всё же удалось осуществить задуман-

ное. Эта работа подарила мне больше года напряжённого

и радостного труда. На протяжении всего этого времени я

ни разу не позволил себе усомниться в осуществимости за-

теянного. В процессе работы над этим текстом я себя чув-

ствовал то архивариусом, то научным работником, прово-

дящим запутанные исследовательские изыскания, но чаще

всего я ощущал себя сыном моих дорогих замечательных и

удивительных родителей, перед которыми я так и остался в

неоплатном долгу. Я хотел бы выразить свою глубочайшую

признательность и благодарность всем тем людям, без ко-

торых я не смог бы завершить эту работу, которые с сердеч-

ным пониманием откликнулись на мою просьбу о помощи в

формировании визуального ряда и прислали такие важные

и нужные фотографии. Я бесконечно благодарен всем тем,

кто во время работы над этой книгой помогал мне в восста-

новлении исторической памяти, которой мне по понятным

причинам явно не хватало, поскольку описываемые собы-

тия хотя и происходили с очень близкими мне людьми, но

на протяжении целого века. Кроме того, на страницах кни-

ги, так или иначе, но всегда с теплотой и симпатией, будут

упомянуты более 150 дорогих моему сердцу людей. А теперь

я назову имена всех моих добровольных и доброжелатель-

ных помощников:

А.Берковский, А.Богданова, О.Богославская, А.Володар

ская, Л.Дробязко, Б.Киржнер, Ю. Коган, В.Конорев ,

Н.Менчинская, А.Мизрухин, Ю.Марьямов, Е.Новикова,

А.Перельмутер, В.Скоморовский, В.Смирнов, Н.Строева,

Н.Фёдорова, Г.Хен кина, Н.Черкасская.

Особая благодарность моей сестре – Ирине Золотаревской

и моей жене – Татьяне Золотаревской и моему безотказному

приятелю Георгию Пакману.

Моя глубочайшая признательность Ольге Смирновой и

Михаилу Пеклину за финансовую поддержку издания этой

книжки.

Щемящая радость воспоминаний

Моим дорогим родителям –

Маргарите Эммануиловне

и Исааку Яковлевичу

Золотаревским

посвящается!

«Те, чьи имена произнесены,

живы». Из египетского папируса.

В. Золотаревский

Сегодня воскресенье. Я выхожу из дома, преодолевая

старческую малоподвижность, а попросту – лень, иду раз-

мяться, подышать тёплым осенним воздухом, как говорит-

ся, себя показать и на других посмотреть. Но это непросто.

Город будто вымер. На улицах лишь изредка попадаются

неспешные прохожие, идущие скорей всего в гости. Дворы

и дворики не пестрят разноцветной детворой и не оглаша-

ются беспорядочными детскими голосами. «Всё культур-

ненько, всё пристойненько. Исключительная благодать!».

Я легко пересекаю отвоёванное городом пространство и

попадаю на наше поле, находящееся в десяти минутах

ходьбы от дома. Припоминаю сказку Шарля Перро «Кот

в сапогах», где на вопрос: «А чьи это поля?», звучало: «Это

поля маркиза Карабаса». Вот и я, Карабас местного раз-

лива, оглядевшись окрест и вдохнув упоительные запа-

хи свежескошенного поля, внимаю волшебным звукам

дроздов, словно исполняющим на флейтепикколо свою

грустную песню. Лишь изредка их трели прерываются пу-

гающим гортанным треском пасущегося воронья. У меня

действительно ощущение, что это всё принадлежит мне.

И манящее поле, и нежное осеннее солнце, и неправдо-

подобная синева неба, и плывущие по нему озарённые

солнечными лучами опаловые облака, постоянно меняю-

щие, как в калейдоскопе, свой перламутровый рисунок. Я

стою и заворожено смотрю на них. Мне кажется, что это

живые существа, давно ушедшие от нас, но такие близкие

и волнующие душу. Эта вереница проплывающих облаков

необъяснимо вызывает череду самых разнообразных вос-

поминаний, превращающихся в лоскутное одеяло жизни.

Воспоминания беспорядочно проносятся в голове, ожив-

ляя в памяти такие дорогие моему сердцу образы...

Мне уже давно не давала покоя потребность, тесно пе-

реплетенная с ощущением чувства долга, попытаться из-

ложить на бумаге всё, что я помню сам и те сведения, ко-

торые мне удасться собрать о родителях и их ближайшем

окружении. Я думаю, что, в какойто мере, это были «по-

следние из могикан». Разумеется, это были живые люди со

своими достоинствами и недостатками, на долю которых

Щемящая радость воспоминаний

выпали революции и войны, голод и лишения, но самое

ужасное – тяжкие годы унижений и растаптывания чело-

веческой личности. И всё же они оставались интересными,

благородными, порядочными, образованными и душевны-

ми людьми. О них и пойдёт дальше речь. А ещё я не смог

примириться с тем, что у нас в подвале в архивном че-

моданчике схоронены шутливые замечательные папины

стихи, написанные по поводу и без повода самым близким

ему людям. Я перечитал весь папин архив, чаще смеясь,

а иногда и плача, отобрал, на мой взгляд, лучшее, чтобы

дополнить ими образы людей, о которых пойдёт речь даль-

ше. Кроме того, мне кажется, что поэтические вставки не-

сколько оживят монотонность моей дилетантской прозы.

Заранее предвижу хаотичность моего повествования, но

таково уж свойство памяти. Воспоминания не дают покоя,

постоянно возвращая в те далёкие времена, а иногда вдруг

приходят в голову, порождаемые самыми неожиданными

ассоциациями.

Мне хочется рассказать о моих маме и папе и, конечно,

прежде всего, о моих родителях и о ближайших родствен-

никах поколения моих родителей, а также об их друзьях

и ближайших сотрудниках. Я попытаюсь рассказать обо

всём, что было важной составляющей и фоном их и на-

шей жизни, что радовало и огорчало, что вызывало слё-

зы и улыбки, чувства нежности к ним и запоздалой бла-

годарности. Не могу себе простить, что воспринимал так

буднично всё происходящее вокруг меня, что не проявлял

большего интереса, даже просто любопытства, к их жиз-

ни, к их прошлому. При этом я, конечно, понимаю, что то

фальшивое, пропитанное страхом, криминальное обще-

ство, в котором мы росли и жили, воспитывало «Иванов,

родства не помнящих», живущих по девизу уголовников:

«Меньше знаешь – лучше спишь». Люди боялись загля-

нуть в своё прошлое, да и родители, не имея пролетарско-

го происхождения, очевидно, оберегали нас от излишних

подробностей происхождения нашей семьи. Но это пони-

мание не приносит облегчения, зато заставляет шевелить

мозгами и браться за перо.

В. Золотаревский

Бабушка и дедушка

по папиной линии

Щемящая радость воспоминаний

Любовь Борисовна

Львув

В. Золотаревский

Яков Мойсеевич

Золотаревский

Щемящая радость воспоминаний

Дедушка – Золотаревский Яков Мойсеевич и бабушка – Львув

Любовь Борисовна жили в Черкассах на улице Крещатик 64,

переименованной в годы советской власти в улицу Урицкого – в

честь славного комкора времён Гражданской войны. Урицкого,

несмотря на все его заслуги, в 1937 году «ничтоже сумняшеся»

расстреляли, както ли немецкого, то ли английского шпиона

(тогда это было не суть важно), и улице вернули прежнее назва-

ние Крещатик. Бабушка в молодости была очень хороша собой и

заслуженно брала призы на балах. Забавно, что адрес бабушки

и дедушки сохранился по дурашливому письму папиного друга

– Юлия Бера, на котором вместо адреса он написал:

Улица Урицкого шестьдесят четыре,

Господину Ицхаку ув своей квартире.

Черкассы начала ХХ века

Так эта улица выглядела в начале ХХ века, когда в семье ро-

дились сыновья: сначала – Александр (Шура) в 1904 году, а за-

тем – в 1906 году Исаак (Изя) – мой папа.

Население города Черкассы, бывшего казачьего поселения,

в те годы насчитывало около 40 тысяч человек (сегодня – 300

тысяч). Город, расположенный на живописных берегах Днепра,

имел строгую планировку и был застроен, главным образом,

одно и двухэтажными деревянными и каменными домами. Я

смотрю на фотографии и живо представляю себе неторопли-

вую жизнь украинской провинции. На этой улице находилось

В. Золотаревский

фотоателье моих дедушки и бабушки, по этой улице бегали

мои папа и дядя. Здесь по соседству жили местный провизор

Я.Александров и его сын папин друг Виля, семейства Лурье

(друг Женя) и Шмуклеров (друг Яша), тёплые дружеские отно-

шения, с которыми сохранились на всю жизнь. Друзья детства.

Но к ним мы вернёмся позднее.

Дедушка и бабушка смолоду овладели модной тогда профес-

сией фотографа. Фотостудия Львув Золотаревского пользо-

валась в городе большой популярностью, да и сохранившиеся

снимки говорят о высоком мастерстве и хорошем вкусе фотогра-

фов. Папа рассказывал, что однажды Николай II, едучи в Евро-

пу, сделал остановку в Черкассах и зашёл сфотографироваться.

Дедушка, разумеется, очень переволновался, но, как видно, всё

сложилось удачно, потому что его щедро поблагодарили. С тех

пор фотография Императора в качестве наилучшей пиаракции

была повешена прямо напротив входа в студию. Клиенты же по-

лучали свои фотографии на роскошном паспарту с изысканны-

ми виньетками и персональным гербом, в центре которого красо-

вался горделивый вензель «ЛЗ», увенчанный царской короной,

что видно на этих двух сохранившихся фотографиях.

Черкассы. Дяде Шуре два года

Щемящая радость воспоминаний

Черкассы. Папе 5 лет

Правда, справедливости ради, нужно сказать, что с при-

ходом советской власти вся эта геральдика постепенно

«страха ради иудейска» покидала паспарту вплоть до пол-

ного исчезновения. Кстати, об этом самом страхе семейные

воспоминания хранят страшный, но одновременно и забав-

ный эпизод. После революции власть на Украине, особен-

но в провинциальных городах, часто переходила из рук в

руки. От красных к белым, от белых к красным, а иногда

и к зелёным. Причём это не фигура речи, а исторический

факт. В те времена Украину, как сейчас говорят, дериба-

нили под прикрытием звонких революционных лозунгов

всевозможные банды. В частности, в Черкассы ворвалась

банда атамана Зелёного (Данило Терпило) и первонаперво

занялась любимым делом бандитов всех мастей – устроили

еврейский погром. Последствия были ужасающими. Во двор

В. Золотаревский

к бабушке и дедушке тоже однажды ворвались два всадни-

ка, круша и истребляя на ходу всё, что под руку попадалось.

Дедушка выскочил в одном нижнем белье на веранду, над

которой висела вывеска «Фотография Золотаревского», и на

вопрос: «Ты хто такий? Жид?» (ведь фамилия была не явно

еврейской), очевидно, от страха простодушно ответил: «Нет,

я фотограф». Бандиты развернулись и поскакали дальше

вершить своё кровавое дело. Возможно, эта нелепость спа-

сла жизнь всей семье. К сожалению, о черкасском периоде

это всё, что я знаю. Дедушка, Золотаревский Яков Мойсее-

вич, умер сравнительно молодым в 1934 году от проблем с

сердцем, а бабушка Люба, оставалась в Черкассах. После

смерти дедушки она перестала заниматься фотографией и

освоила совершенно новую для себя профессию. Она ста-

ла дамской портнихой в узкой области – дамское бельё, а

точнее бюстгальтеры и пояса из дамасской ткани. Дело это

оказалось достаточно прибыльным и только, когда началась

война, бабушка Люба выехала из Черкасс и присоединилась

к нам уже в Харькове, откуда мы все вместе: две бабушки,

дедушка, папа с мамой, Ира и я отправились в эвакуацию.

В те годы моё детское обаяние было грозным оружием, и я

очень быстро завоевал сердце бабушки Любы, став её лю-

бимцем. Бабушка Лиза и дедушка вынуждены были сдать

позиции и отойти на второй план. Чтобы понять силу любви

ко мне бабушки Любы, расскажу короткую историю. Было

это в 1945 году. Киев только начал подниматься из руин. На

разборке каменных завалов работали военнопленные нем-

цы. Меня шестилетнего шкета родители по дороге на работу

отводили в детский садик, который находился в квартале от

нашего дома. Ира убегала в школу, а дома оставалась ба-

бушка Люба, которая уже больше года почти не поднима-

лась с постели изза мучавшей её трофической язвы. Она

лежала у окна, и весь её мир до прихода семьи домой состоял

из звуков, доносившихся со двора. Этот день ничем не отли-

чался от прочих. В детском садике вяло протекала обычная

общественная жизнь. Выпускная группа, так называемая

«нулёвка», возилась с кучей искалеченных бомбёжкой ка-

кихто вещей внизу у разбираемого военнопленными дома,

Щемящая радость воспоминаний

а мы – пацаны из младшей группы с завистью наблюдали

сверху за их поисковыми работами, сидя на заборе. В «ну-

лёвке» заводилами были близнецы – братья Немеровские.

Неожиданно один из них радостно завопил: «Смотрите, я

нашёл классную зажигалку!». Остальные немедленно сгру-

дились вокруг него. Нашей зависти не было предела. Вдруг

раздался чудовищный взрыв. Меня снесло взрывной вол-

ной с забора, и я оказался рядом с местом трагедии. Братья

Немеровские погибли сразу, Виталька Лундышев лежал

на земле с распоротым животом, из которого вывалилась

пульсирующая масса, рядом лежал окровавленный Саша

Чалый, а чуть поодаль страшно кричал Марик Каплун, из

которого впоследствии извлекли 24 осколка. Очень быстро,

ещё до приезда скорой помощи, с носилками и медицински-

ми пакетами появились курсанты (по кличке «вентилято-

ры») находящегося рядом в проходном дворе училища ВВС.

«Скорая помощь» увезла погибших и тяжелораненых, а с

остальными продолжали заниматься курсанты и перепуган-

ный персонал садика. Тут я увидел с трудом ковыляющую

бабушку Любу, которая, всхлипывая, добралась до меня и,

убедившись в моей целости и сохранности, потащила меня

домой. С моей и посторонней помощью она едва добралась

до своей постели. Оказалось, что во двор прибежала сосед-

ка с криком: «В детском саду на Владимирской разорвалась

бомба!». Бабушку той же взрывной волной, что называется,

сдуло с кровати, и вскоре она уже была возле меня... Хоро-

шая ты моя! А ведь я тебя едва помню... Через два дня в

садик приехали люди в штатском и показали нам образцы

всего того, что могло взорваться в наших любознательных

ручонках. Они рассказали, что у ребят в руках взорвалась

лимонка – осколочная граната с радиусом поражения в 30

метров, дающая до 300 осколков. Кроме того, они сказали,

что скорей всего гранату нам подбросили работающие на-

против немцы. И хотя это было явно вопреки здравому смы-

слу, но образ врага был ещё очень жив, а потому эта идея

нашла живой отклик в наших неокрепших умах.

Бабушка Люба, Львув Любовь Борисовна, умерла в 1947

году.

В. Золотаревский

Бабушка и дедушка

по маминой линии

Щемящая радость воспоминаний

Эммануил Евсеевич Жарковский

В. Золотаревский

Елизавета Яковлевна

Жарковская (Марьямова)

Щемящая радость воспоминаний

Дедушка – Эммануил Евсеевич Жарковский и бабушка –

Елизавета Яковлевна Жарковская, урождённая Марьямова,

жили в Киеве на Прорезной улице в доме №30 угол улицы

Владимирской №39. Это был, так называемый, доходный

дом госпожи Брискиной. В нём семья снимала четырёхком-

натную квартиру на третьем этаже флигеля во дворе. Двор

же представлял собой замкнутую коробку, состоящую из

двух семиэтажных домов, выходящих на улицы Прорезную

и Владимирскую; и двух четырёхэтажных флигелей, выхо-

дящих окнами во двор. Посреди двора находился действую-

щий ещё в те годы фонтан, а над ним возвышался огромный

каштан с аккуратно расчерченными в линеечку листьями

цвета тёмного изумруда. Весной он выбрасывал свои бело

розовые свечи, горящие пастелевым огнём на клочке уль-

трамаринового холста киевского неба.

Улица Прорезная в начале ХХ века

В конце двадцатых годов Жарковские попали под так на-

зываемое уплотнение. В их квартиру вселили семью сотруд-

ника НКВД Мединского, состоящую из трёх человек. Он по-

В. Золотаревский

явился, держа в руках ордер на вселение, завёл дедушку

в гостиную, сел за стол, положил на стол «маузер» и жёстко

произнёс: «Освобождайте первые две комнаты, там теперь

будем жить мы. Даю два дня». Поднялся и ушёл. В 1937 году

Мединский был расстрелян, а его жена Клара Марковна

все последующие годы была коммунальным кошмаром на-

шего маленького общежития. В оставшихся двух комнатах,

одна из которых была проходной, отгораживаясь от коридо-

ра двумя шкафами и занавеской между ними, вынуждена

была ютиться семья из шести человек: бабушка и дедушка;

двое детей – Женя и Рита; и две тёти (бабушкины сёстры)

– Циля Яковлевна и Дора Яковлевна. Бабушка с тётушка-

ми вели домашнее хозяйство, а дедушка практически до на-

чала Войны работал старшим бухгалтером в Центральном

коммерческом банке. Мама рассказывала, что незадолго

до начала Войны очень активизировались подразделения

местной противовоздушной обороны (МПВО). Раздавались

душераздирающие звуки сирены учебной воздушной тре-

воги, по подъездам носились активисты МПВО, загоняя

жителей в приспособленные под бомбоубежища подвалы

домов. Такие учебные игрыпрятки повторялись довольно

часто. Однажды вся семья собралась идти в цирк. В квар-

тире обычная подготовительная суета. Женщины выбирают

лучшие платья, а мужчины гладят белые чесучовые брюки

и наводят марафет зубным порошком на парусиновые туф-

ли. Вдруг раздаётся привычный вой сирены, но дедушка ре-

шает, что один раз можно и пропустить учебную тревогу. В

квартиру ворвались очередные активисты МПВО с криком:

«Быстро всем вниз! Началась война...». Да, это было 22 июня

1941года. В июле 1941 года семья эвакуировалась из Киева

вместе с папиным предприятием, а тётя Циля и тётя Дора

не захотели уезжать (так, по крайней мере, говорили нам

родители). Они погибли в Бабьем Яру в сентябре 1941 года.

Бабушка, Елизавета Яковлевна, умерла во время эвакуа-

ции в Чимкенте в июле 1942 года от сыпного тифа. Дедушка,

Эммануил Евсеевич, умер во время эвакуации в Чимкенте в

ноябре 1942 года от голодной пеллагры. Они незаметно под-

кармливали нас с Ирой, буквально отрывая от себя жалкие

Щемящая радость воспоминаний

крохи, которые доставались всем в те страшные годы.

Хотелось бы ещё вспомнить некоторых моих родных, при-

надлежавших к этому давно ушедшему поколению. Зимой

1959 года, будучи в Москве, я познакомился со своим дво-

юродным дедушкой – Аркашей при весьма неожиданных

обстоятельствах. Жарковский Аркадий Евсеевич – мамин

дядя, в прошлом успешный оперный певец, басбаритон.

Он пел в труппах Императорского Мариинского и Одесско-

го оперных театров. В те годы в его исполнении было вы-

пущено более тридцати грампластинок. Тётя Маруся (к

сожалению, не знаю отчества) – его жена, весьма экзаль-

тированная, очень худая холерического склада женщина.

Впоследствии я имел возможность наблюдать, как дядя

Аркаша иногда с некоторой опаской следил за её порою

странными реакциями. Итак, я приехал в Москву с твёр-

дым, но тайным желанием показаться комунибудь из кон-

серваторских преподавателейвокалистов. К тому времени

я уже год занимался в вокальной студии Киевского Дома

учёных у Люси Давидовны Гринер, сын которой Григорий

Гринер много лет был ведущим солистом Московской опе-

ретты. Люся Давидовна считала, что у меня приличный ба-

ритональный бас и натаскивала меня на басовых партиях.

Кроме того, благодаря содействию Лии Наумовны Дробязко

(друзья моих родителей, о которых речь пойдёт позже), я по-

пал на домашнее прослушивание к их соседке профессору

Киевской консерватории Марии Эдуардовне ДонецТессеер.

Особого восторга не было, но она сказала, что надо учить-

ся. Почему этому наглому молодому человеку понадобилось

ещё и прослушивание в Москве, не знаю. Так или иначе, но

я, гуляя по Москве, оказался перед знаменитым зданием на

Собачьей площадке, где в то время находился музыкально

педагогический Институт им. Гнесиных. Без колебаний я

вошёл внутрь (тогда это ещё никак не регламентировалось)

и стал искать вокалистов. Это оказалось совсем простым

делом. Из одного из классов на первом этаже я услышал

знакомые рулады и сел ждать. Вскоре прозвенел звонок, и

из класса вырвалась шумная группа студентов. Я вошёл

в класс, где оставались молодой преподаватель и весьма

В. Золотаревский

пожилая дама – аккомпаниатор. Обратившись к ним, по-

просил меня послушать. Последовало несколько вопросов

и моих маловразумительных ответов и, наконец: «Что буде-

те петь?». Я же, гонимый отважной незрелостью, ответил:

«Могу спеть арию Ивана Сусанина». Они переглянулись, но

прозвучали первые аккорды, и я запел... «О поле, поле, кто

тебя усеял мёртвыми костями?» Терпение моих слушателей

закончилось довольно быстро. Я услышал: «Спасибо! Спаси-

бо! А не могли бы вы спеть чтонибудь попроще. Вы же при-

ехали из Киева, ну, чтонибудь украинское». «Могу спеть

«Взяв бы я бандуру». Я запел. На сей раз мне удалось допеть

до конца, но самым неожиданным был приговор. «У вас кра-

сивый тембр, я готов с вами работать, приезжайте летом для

сдачи экзаменов». Нужно ли говорить, что я мчался к дяде

Жене (подробно о нём ниже), не чуя под собой ног, и тут же

вывалил всю распирающую меня радость. В ответ – холод-

ный душ. Дядя Женя объяснил мне, что я самонадеянный

мальчишка, что прежде я должен был посоветоваться с ним

известным композитором, что, наконец, слава Богу, жив

ещё дядя Аркаша, в прошлом оперный певец и, что завтра

же он пригласит дядю Аркашу и тётю Марусю и вот тогдато

и наступит момент истины. Ночь не сложилась. Насилу до-

ждался их прихода. За рояль сел дядя Женя и я им пропел,

что мог и как смог. Дядя Аркаша только один раз прервал

меня, сказав, натужно подбирая слова, что я реву, как бык,

и попросил петь потише. Когда я закончил, тётя Маруся

бросилась меня целовать, дядя Женя удовлетворённо улы-

бался, а дядя Аркаша подвёл итог: «Нужно дальше учиться.

И я, пока жив, готов помогать!» и попросил передать привет

мадам Тессеер. Что я неделю спутя и сделал. Так я познако-

мился со своим двоюродным дедушкой.

Ещё мне хотелось бы вспомнить мамину двоюродную

тётю – Эсфирь Ильиничну Шуб (1894 1959). Её брат Исаак

Ильич Рошаль, всю жизнь проработавший в системе Укрко-

опсоюза, доживал свой век в Киеве в крохотной комнатуш-

ке на улице Большая Житомирская, где едва помещались

кровать, шкаф и прикроватная тумбочка. Иногда по воскре-

сным дням он с помощью палочки добирался к нам. Это был

Щемящая радость воспоминаний

милейший и, несмотря на возраст, красивый человек. Его го-

лову венчала сохранившаяся пепельная шевелюра, а лицо

освещалось пронзительными глазами и доброй улыбкой в

уголках рта. Изредка прибегал к нему на Житомирскую и

я. Так совпало, что перед моей, описанной выше, поездкой в

Москву, я был у него и рассказал о предстоящем вояже (это

его слово). Он попросил меня зайти к его сестре, рассказать

о нём и передать привет, хотя до сих пор между ними кон-

тактов практически не было. И это понятно. Он вёл незамы-

словатую обывательскую жизнь, получая удовольствие от

самой жизни, избегая всяческие общественные и, уж тем бо-

лее, политические коллизии. Она же, как и многие её совре-

менницы, была подлинной дочерью революции. Уроженка

Черниговской губернии, Эсфирь Ильинична Шуб (Рошаль)

происходила из местечковой еврейской семьи и, конечно,

испытав все тяготы подобного положения,

примкнула к революционной молодёжи. По-

следовали годы учёбы, напряжённой работы

и самообразования. Она успешно работала на

московских киностудиях, как кинорежиссёр,

сценарист, киномонтажёр и киновед.

В 1935 году ей было присуждено звание

заслуженной артистки России. Эсфирь Иль-

Эсфирь

инична Шуб являлась основоположницей

Ильинична художественного монтажа в документальном

Шуб

кино. С 1919 по 1921 она работала личным се-

кретарем Всеволода Мейерхольда. А с 1922 года её жизнь

была посвящена только документальному кино. Эсфирь

Ильинична была дружна с такими корифеями, как Сергей

Эйзенштейн, Пётр Павленко, Александр Довженко, Всево-

лод Пудовкин и Александр Фадеев.

Последние годы жизни она работала над книгой «Круп-

ным планом», на страницах которой очень живо предстала

вся её жизнь. Взяв у Исаака Ильича её адрес и, понимая,

что он, будто чувствуя свой и её близкий предстоящий уход,

искал примирения, я клятвенно пообещал разыскать её.

Она жила в центре Москвы, к сожалению, не могу вспом-

нить название улицы, в двух комнатах коммунальной

В. Золотаревский

квартиры в мансарде многоэтажного дома.

В то время Эсфирь Ильинична тяжко болела и, как я по-

нял, уже давно не вставала с постели. Она мне явно обрадо-

валась и очень удивилась, что я так вымахал. Предыдущий

раз она меня видела в 1949 году. Привет от брата приняла

сдержанно, но чуть позднее разговорилась, вспоминала их

детство и, в конце концов, написала ему довольно тёплую

записку. Я остался доволен результатом своей миссии. А Эс-

фирь Ильинична ушла из жизни в сентябре 1959 года.

Щемящая радость воспоминаний

Исаак Яковлевич

Золотаревский

В. Золотаревский

Мой папа, Исаак Яковлевич Золотаревский, родился

4 апреля 1906 года в городе Черкассы. Относительно без-

заботное детство в обстановке душевного и материального

комфорта проходило в семье провинциального фотографа.

Безобразничал в пределах, допустимых для приличного ев-

рейского мальчика.

На этой фотографии видны незаурядные задатки проказ-

никазатейника.

Черкассы. Папе 5 лет

Щемящая радость воспоминаний

О папиных школьных годах практически никаких све-

дений нет. Знаю только, что занятия в школе сопровожда-

лись многосторонним и глубоким самообразованием. А в

1923 году папа экстерном сдаёт экзамены на аттестат зре-

лости и уже в 1924 году покидает отчий дом и уезжает в

Киев, где поступает в Киевский электротехнический тех-

никум, который в 1926 году становится факультетом Киев-

ского Политехнического института. Одновременно из Чер-

касс в большую жизнь вырываются старший папин брат

Шура и друзья детства Виля Александров и Женя Лурье, с

которыми сохранились на всю жизнь тёплые и дружеские

отношения. Но о них я ещё буду рассказывать. Молодым

людям стали тесны рамки провинциального городка. Ни

Шура, ни Изя не связывали своё будущее со специально-

стью родителей и вообще с Черкассами. Они решили по-

кинуть родовое гнездо, чтобы продолжить образование в

большом городе.

Бабушка, папа, дядя Шура и дедушка, 1924 год.

Птенцы перед вылетом из гнезда

В. Золотаревский

В Киеве папа довольно быстро оказывается в рядах

молодёжной компании «Чипыстан», что расшифровывалось,

как чижыйпыжий стан. Происхождение этого названия

туманно, потому что чижикамипыжиками называли

студентов Императорского училища правоведения за

их внешний вид. Они носили мундиры зелёного цвета с

жёлтыми петлицами и обшлагами и пыжиковые шапки.

Полагаю всё же, что этимологию происхождения названия

молодёжной компании разоблачает лишь их юный возраст.

Там он познакомился с мамой.

До чего причудливы, бывают, траектории человеческих

судеб! Казалось бы, чем более несхожи линии детства, чем

более замысловаты пути молодости, тем меньше вероятности

их пересечения. Однако в жизни всё оказывается проще.

Молодой и красивый юноша приезжает «в надежде славы

и добра» в столичный город, где по воле случая знакомится

с очаровательной 16летней девушкой Маргаритой,

которую привёл на молодёжную вечеринку её старший брат

Евгений Жарковский. Для них это знакомство оказалось

судьбоносным. Они остались друг с другом на всю жизнь.

Как происходит это чудо? И где эта кухня, на которой

творятся людские судьбы? Увы, загадка...

Молодые люди и девушки устраивали вечера встреч,

где жаркие литературные диспуты и музыкальные вечера

сопровождались весёлыми постановками шарад и выпуском

юмористических стенных газет. Заканчивались такие

встречи скромным фуршетом под голодные выкрики:

«Кончайте разговоры о чистом искусстве! Дайте жрать!».

Это были яркие креативные личности, состоявшиеся

как блестящие инженеры и видные деятели искусства

и культуры, что показало недалёкое будущее. Но к этим

новым папиным друзьям и подружкам мы ещё вернёмся.

В 1929 году папа вместе с дипломом инженераэлектри-

ка получил назначение на Челябинскую гидроэлектро-

станцию. Незадолго до отъезда в Челябинск Рита и Изя

стали мужем и женой. Тогдато идущие врозь до этого мо-

мента линии их судеб пересеклись и окончательно слились

в одну яркую линию. Это произошло 6 ноября 1929 года.

Щемящая радость воспоминаний

«Чипыстан» встретил ожидаемое событие бурным ликова-

нием и весёлыми торжествами. Приехав в Челябинск, мо-

лодая пара начала осваивать азы семейной жизни. Папа

получил должность энергетика на станции и работал с утра

до вечера. Мама практически впервые самостоятельно по-

пала на кухню, что первое время приводило к комическим

случаям. Семейные легенды сохранили историю о том, как

мама, желая сделать сюрприз любимому супругу, впервые

приготовила курицу. Она твёрдо знала, что курицу перед

готовкой нужно общипать. Ведь всем известна поговорка:

«Попасть как кур в ощип», да и ясно помнилась розовато

янтарная тушка птицы в бабушкиных руках и шевелящий-

ся ворох куриных перьев в мусорном ведре. После ощипа

вслед за луком и петрушкой в кипящую воду отправилась

нераспотрошённая курица. Последствия, мне кажется, не-

сложно представить. По счастью в соседней комнате жила,

как родителям тогда казалось, очень пожилая пара. Это

были милые люди не старше пятидесяти лет, которые, от-

сидев уже в лагерях незначительный срок, отбывали здесь

принудительное поселение. Они взяли над молодожёнами

очень доброжелательное шефство. Маму учили элементам

кулинарии, навыкам уборки закреплённой жилплощади и,

как это не покажется странным, банальной мойке посуды.

До этих пор грязная посуда горой возвышалась на кухонном

столике, а, чтобы кушать и пить из чистых тарелок и чашек,

всё время подкупались новые. Челябинский период длился

около двух лет. К концу 1931 родители вернулись в Киев.

Я так увлёкся повествованием, что не заметил наруше-

ния задуманной мною схемы изложения. Я полагал, что

мне удастся сделать главу о папе и отдельно, о маме. Но

их жизни, начиная с 1929 года, так тесно переплелись, что

придётся продолжать до конца плести эту пышную косу. Но

прежде коротко расскажу, что знаю, о маминой юности до

встречи с папой.

В. Золотаревский

Маргарита Эммануиловна

Жарковская

Щемящая радость воспоминаний

Моя мама, Маргарита Эммануиловна Жарковская, роди-

лась18 сентября 1909 года в Киеве в семье банковского служа-

щего. Её брат Женя был на четыре года старше. Свои взаим-

ные любовь и уважение друг к другу они пронесли через всю

жизнь. Их отношения не ослабевали, невзирая на годы разлу-

ки и разделяющие их жизни расстояния. Мамина мама, Ели-

завета Яковлевна, занималась воспитанием детей, вкладывая

в них главные житейские и божеские правила и законы. Особое

внимание в семье уделялось духовному воспитанию. Мама ос-

ваивала школьные премудрости в ближайшей от дома школе,

поскольку еврейским детям путь в гимназию был практически

закрыт квотой в 5%. Женя, студент Киевской консерватории,

в те годы усердно занимался музыкой, которая впоследствии

стала его профессией, а свободное время развлекался с друзья-

ми и подружками. Он стал полноправным членом «Чипыста-

на», куда в один прекрасный вечер 1925 года и привёл свою

младшую сестрёнку.

После окончания школы мама поступила в Первое Киевское

высшее коммерческое училище, которое располагалось на ули-

це БульварноКудрявской, дом 24, переименованной впослед-

ствии в улицу Воровского.

Лирическое преступление

В последний раз, клянусь, в последний

Касаюсь трепетной рукой

Листа бумаги. Лишь намедни

Я безмятежный знал покой.

Питался, грыз гранит науки,

Хвалил турецкого пашу.

Сейчас заламываю руки

Томлюсь, вздыхаю, но пишу.

Судьба поэта – бред сердечный.

Творить и помнить наизусть.

Увы, чахотки скоротечной,

Как и любви я не дождусь.

В. Золотаревский

Я добрым не был – это с детства.

Злоблив и сух мой каждый спич.

Литературного кокетства

Не смог я с юности постичь.

Наказан нынче я за это

Когда читаю, вижу сам,

Вокруг тяжёлые предметы

Зловеще ходят по рукам.

Вот и сейчас вы все довольны,

Что я острю, что я не хмур.

И всяк из вас уже невольно

Готовит в пику каламбур.

Но только дерзкими речами

Любого я коснусь едва,

Слова заменятся вещами,

А вещи – это не слова

Увы, дороги к отступленью

Не сыщешь даже с фонарём.

Лирическое преступленье

Я совершил и каюсь в нём.

Так, напролом, язык пиита

Не знает мелочных преград.

Одной тебе, подруга Рита,

Я в этой обстановке рад.

Но чем темней, чем несуразней

Суровость лиц, согбенность спин,

Тем ярче день, тем ярче праздник

Твоих весёлых именин.

Осьмнадцать лет, прости Державин,

Что я твой стиль опять введу,

Меня столетия держали

У этих слов на поводу.

И ныне в пику Пастернаку

И Маяковскому в ружьё

В своих стихах иду под знаком

Славянских «аз», еврейских «ё».

Щемящая радость воспоминаний

Осьмнадцать лет, как наводненье,

Как эпидемия, как грипп.

Растёт на смену поколенье.

«Гевалт гешриен», я охрип.

Охрип. Но разве этим кончу,

Прервав постыдно дрожь пера,

Даешь, братва, кричите громче

В честь именинницы – УРА!!!

Она растёт, ребята, полно

Вы поздно песню завели.

Уже сейсмические волны

Сыграли марш изпод земли.

АйПетри, седовласый скептик

Кичливо голову вздымал,

Когда на Ялтинском проспекте

Качались сонные дома.

Помимо нас в ту ночь, поверьте,

Нагнав на Киев дрожь и страх,

Подземные лихие черти

Качали Риту на руках.

Поэт смирись, твой голос тонок.

Последний тост – всему венец.

Итак: «Да здравствует ребёнок,

Который вырос, наконец!!!»

18 сентября 1927 года

В 1929 году, будучи на последнем курсе, мама была вы-

нуждена прервать учёбу (ей оставалась только дипломная

работа) в связи с отъездом в Челябинск, где они жили и ра-

ботали, как я уже писал, почти два года. Итак, в декабре

1931 года они вернулись в Киев.

Вот какие красивые люди! Просто не оторвать глаз! Не-

понятно, в кого мы пошли... Правда, многие считают, что

Ира похожа на маму, а я на папу и частично на дядю Женю

(возможно, ростом и рыжизной)

В. Золотаревский

Исаак Яковлевич

Золотаревский

Щемящая радость воспоминаний

Маргарита Эммануиловна

Золотаревская (Жарковская)

В. Золотаревский

Родители

и их окружение

после 1931 года

Щемящая радость воспоминаний

Вся семья вновь собиралась вместе на Прорезной. C

той лишь разницей, что теперь в большей комнате живут

бабушка, дедушка и две тётушки, а в маленькой мама с

папой, которые, как вскоре выяснилось, ожидают прибав-

ления семейства в виде, как потом оказалось, Иры, плюс

раскладушка посреди комнаты, на которой ночует доволь-

но часто появляющийся из Ленинграда дядя Женя. Не го-

воря уже о том, что в соседних комнатах живёт стервозная

коммунальная соседка Мединская, с которой приходилось

почти всегда конфликтно делить места общего пользова-

ния. Но родители были молоды, и щенячья радость жизни

заслоняла все негативные её составляющие. Папу напра-

вили в организацию «Укрособэлектромонтаж», которая в

скором времени была подчинена Наркомату электростан-

ций СССР, где он и проработал до 1937 года. А мама под

надзором своих родителей беспечно вынашивала свою

первую беременность, относительно легко с этим справ-

ляясь, и 7 августа 1932 года благополучно разрешилась

от бремени, выпустив в свет божий мою дорогую сестру.

Вскоре дитя осталось под неусыпным вниманием бабушки

и домработницы, а мама, имея неоконченное высшее об-

разование, вышла на работу экономистом в учреждение,

название которого установить не удалось. Эта контора на-

ходилась между Евбазом и железнодорожным вокзалом в

Коммерческом переулке. Шли годы, работа перемежалась

тёплыми и весёлыми чипыстановскими встречами. Здесь,

пожалуй, будет уместно назвать всех поимённо, хотя о

каждом из них я коротко расскажу дальше. И в этом мне

очень помогут папины стихи (его хобби с детства), посвя-

щённые каждому из них и характеризующие их с добрым

юмором, а порой и с дружеским, но довольно едким сар-

казмом. Вот их имена: Тодик Алей, Юля Бер, Саша Берн-

штейн, Любочка Горкина, Женя Жарковский, Марочка

Каган, Люся Каплер, Сейка Коган, Алла Лещинская,

Митя Урин, Ларя Френкель, Изя Цесин, Мифа Шварц-

ман, Гильда Шмуклер и Яша Шмуклер. Справедливо-

сти ради нужно обратить внимание пытливого читателя,

что национальная принадлежность всех вышеназванных

В. Золотаревский

вряд ли вызывает сомнения. Здесь, пожалуй, будет умест-

но привести папины стихи, в которых он, так или иначе,

коснулся всех «чипыстановцев».

Гильде Шмуклер

в связи с её поступлением

в Киевский институт народного

хозяйства

Шесть часов, вечерний сумрак,

За окном закатец рыхлый.

Было бы благоразумно

Пообедать и подрыхнуть.

На приветливой постели,

Завернувшись в одеяло,

Ощутить в усталом теле

Завершенье идеала.

Нет, судьба поэта это

Хуже, чем землетрясенье.

От назойливых куплетов,

Как от Бера, нет спасенья.

Но мучительная пытка

Дуть стихи одним размером

Ноль в сравнении с попыткой

Убежать от Юли Бера.

За тобою вёрсты, мили

Он пройдёт от края к краю.

От одной его фамильи

Я, ребята, помираю.

Много видел я трагедий,

Юля трагик настоящий.

Где, в какой стране медведи

Лезут только на курящих?!

Щемящая радость воспоминаний

Полно, я увлёкся слишком

Разбазарил дарованье.

Незначительным делишкам

Уделил своё вниманье.

Цель высокую творенья,

Как Жарковский на ходулях,

Я в своём воображеньи

До развязки доведу ли.

Нынче мне высокий стиль дан,

Вряд ли здесь его оценят,

Но тебя, родная Гильда,

Воспою в финальной сцене.

Дам полезные советы

С кем дружить, вести знакомство...

Гениальному поэту

Незнакомо вероломство.

Добираясь до финала,

Обещанья не нарушу.

Потерпи, как терпит Алла

Деффективного Митюшу.

Каждый день бумаги кипу

Ест в «Вечёрке» он нахмурясь.

Ничего, прийдёт Йом Кипур

Будет Урину «капурес».

Он ещё писатель, кстати,

Дарованья не жалеет.

И какой большой писатель!

Больше Тодика Алея.

Раньше Урин рвался к бою

А теперь уж всё погибло...

К берегам его «Прибоем»

Не прибило, а пришибло.

В назиданье поколенью

Пишет повесть о халтуре.

Будем, братцы, жить, как Ленин,

А не так, как Митя Урин.

В. Золотаревский

Рифма стой! Не слишком грубо.

Стройтесь мысли по порядку...

Яшка Шмуклер и Трегубов

равноценные ребятки...

Но не словом, а на деле

доказать я это призван.

Вам, конечно, надоели

Кабаки и афоризмы...

Как же иначе отметить

сей союз судите сами...

Вместе им дано на свете

быть в шарадах холуями.

Ах, Трегубов, трубадуром

Вас хотел бы лицезреть я!

У него губа не дура,

но она, к несчастью, третья...

Яшка Шмуклер мрачный скептик

Зрел, как дыня на баштане.

Без пяти минут электрик,

И навеки голоштанник.

Мысль высокую лелея,

Я бы внёс ещё ремарку,

Но в присутствии Алея

Мой талант идёт насмарку.

С видом бешеного мавра

Будет сыпать он тирады

Про любовь ихтиозавров,

Про массонские обряды.

Он не ведает злословья,

А в груди его с укором

усыплённое Любовью

Дремлет яблоко раз...Дора!

Милый Тодя, честь студента

Не уронишь... Ты всезнайка!

В ожиданьи оппонента

По тебе скучает... Райхер.

Щемящая радость воспоминаний

Ведь живём мы не в Антанте,

В СССР, в стране рабочих.

Потому я так талантлив,

Сексуален и находчив.

Если б Пушкин (жаль поэта)

Знал мои памфлеты даже,

Он не пулей бы памфлетом

зарядил стволы Лепажа1.

Иностранного повесу

Тем памфлетом разорвало б.

И не стало бы Дантеса,

Как и Пушкина не стало.

Но судьба легко и тонко

Всех дарит особой меткой.

Вот и Марочка девчонка

Родилась на свет кокеткой.

И несёт свою повинность,

До всего успев коснуться.

Но она, прости невинность,

Любит Санькудушегубца.

Тяжело мне, очень тяжко.

Смесь коварства с детской лаской.

Я бы выпорол подтяжкой

Ловеласа с Святославской.

Изик Цесин, как здоровье,

Как делишки в институте?

Дорогой Исаак Петрович,

Ты, как витязь на распутьи.

Ах, молва тебя погубит.

Не люблю досужих песен...

Говорят Шопен и Шуберт

Это всё равно, что Цесин.

Не поддамся на приманку,

Не повешу нос на квинту.

На лице твоём осанка

Пожилого вундеркинда.

В. Золотаревский

Там, где небо бирюзою,

Где вздыхают кипарисы,

Горькой цесинской слезою

Плач Израиля написан.

Эпитафию заранье

Приготовь себе с печалью,

Чтоб её на барабане

Допризывники играли!

Все мы здесь не лыком шиты,

Только Френкель вышит лыком,

Но зато уж наша Рита

Не собьётся с панталыку.

Что за память! Твёрже кремня.

Помнит речи, встречи, лица.

Даже ей самой на время

Нет возможности забыться.

Вот и Любочка, чуть было

Не забыл её затеи,

Все экранные светила

Потускнели перед нею.

За неё погибнуть любо!

Впредь, средь бешеных оваций

На экране только Люба

Гордо будет красоваться!

Я устал, покоя жажду.

Всё смешалось: кони, люди...

Но святое имя дважды

Повторять язык мой будет.

Гильда, Гильда, нет покоя...

Плохо с рифмами моими...

Кто же дал тебе такое

Заковыристое имя?

Понемецки есть «дас бильде»,

По французски «ле табле» есть...

Рифма дивная на Гильда

И не скверная люэс.

Щемящая радость воспоминаний

Ты, могу сказать по праву,

Королева вечеринки!

Ты затмишь лучами славы

Зданье пасмурное КИНХа.

В этом ВУЗе столько швали!

Ты ж пройдёшь, как дивный странник

По ступенькам, что знавали

Только Тодиков и Санек.

Ты не будешь впредь бесцельно

В ясный день ходить под зонтом.

Занимайся беспредельно,

Расширяя горизонты.

На соцэк плыви баркасом,

На юрфак плыви ладьёю,

Может гденибудь в Черкассах

Станешь важной нарсудьёю.

И меня под знаком дружбы,

Бесконечного студента

Привлечёшь по долгу службы

И присудишь к алиментам.

Киев, 1927 год.

1 дуэльные пистолеты, которыми

пользовался Пушкин на дуэли с Дантесом.

Перечисляя имена «чипыстановцев» я назвал их так, как

они называли себя сами, что так и отпечаталось в моей па-

мяти по рассказам родителей. Они вновь собирались вече-

рами, звучали стихи и музыка, разыгрывались шарады.

Ужасы сталинского правления страной пока обходили их

стороной. А впрочем, это было не совсем так. В конце 1936

года арестовали Фёдора Семёновича Алея (Тодика Алея

Шмуклера) талантливого журналиста и милого молодого

человека, а уже в марте он судомтройкой был приговорён

к расстрелу. 10 марта 1937 года его расстреляли. Спустя 20

лет он был реабилитирован.

В. Золотаревский

В 1934 году в возрасте 28 лет уходит из жизни от неиз-

лечимой болезни сердца Дмитрий Эрихович Урин. Это был

блестяще образованный молодой человек, один из самых

ярких «чипыстановцев», заводила и душа компании.

Дмитрий Эрихович Урин

Мифа времён «чипыстана»

В «Чипыстане» Митя познакомился с очаровательной

Мифой Шварцман, которая вскоре стала его женой. Яркая

внешность, лёгкость характера и весёлый нрав – были её

отличительными чертами.

Обладая незаурядным литературным талантом, Дмитрий

Урин уже с 18 лет начал публиковаться в периодической

прессе, а впоследствии издал несколько небольших сборни-

ков рассказов и повестей, писал пьесы и руководил в Киеве

литературной студией «Вагранка», в которой папа с ним и

познакомился.

Позднее в стихотворении, написанном папой по случаю

отъезда Юлия Бера в Ленинград, будут такие строчки:

Щемящая радость воспоминаний

Мне покой сердечный странен...

Ты печален, я нахмурен.

Вот рыдает на диване

Гениальный Митя Урин.

Несмотря на врождённый порок сердца, Дмитрий Урин

был человеком полным жизненной энергии, идей и замы-

слов. На творчество Дмитрия Урина обратил внимание Иса-

ак Бабель. В 1928 году он пишет в письме к В.П.Полонскому:

«Приехал только вчера, и уже сегодня молодой здешний

писатель Дмитрий Урин прочитал мне свои рассказы. Мне

кажется, что это настоящий писатель, и я просил его, когда

он приедет в Москву (а приедет он через тричетыре дня)

обратиться к Вам: похоже на то, что надо запомнить эту фа-

милию. Она может засиять хорошим блеском». В 1930 году

папа и Митя встретились в Челябинске, куда Урин, как

журналист прибыл на строительство Челябинской гидро-

электростанции. Последние почти два года жизни он был

прикован к постели, но продолжал по мере гаснувших сил

писать, встречаться с колле-

гами и друзьями «чипыста-

новцами». Спустя несколько

лет после смерти Мити Урина

Мифа вторично вышла замуж.

В 1943 году у неё родился сын

Юра, впоследствии доцент

электротехнического факуль-

тета КПИ. Весной 1945 года

погибает Мифин второй муж

– Михаил Богославский. Мифа

с матерью и Юрочкой возвра-

щаются из эвакуации в Киев.

Она работает актрисой Киев-

ского русского драматического

театра.

Суламифь Моисеевна

Живут очень скромно в ма-

Шварцман-

ленькой комнатушке актёр-

Урина-Богославская

ского дома на улице Пушкин-

В. Золотаревский

ской. Мифа с Юрочкой часто бывают у нас в доме. Его никто

иначе, как Юрочка, не называет. Это умненькое прелестное

постоянно улыбающееся белобрысое дитя становится всеоб-

щим любимцем. Я, как старший товарищ, какоето время

шефствую над ним. Внезапно в 1957 году после обширного

инфаркта умирает Суламифь Моисеевна ШварцманУри-

наБогославская. Юрочка остаётся на попечении бабушки.

Друзья Мифы (в том числе и мои родители) помогают им

как могут. Наибольший груз опеки приняли на себя Крже-

пицкие. Но о них подробнее позже. К несчастью, преждевре-

менная смерть настигла в 2010 году и Юрочку Юрия Ми-

хайловича Богославского. Такой жестокий и неумолимый

рок витал над этой семьёй.

В 1937 году папу направляют на вновь построенный

важнейший объект пятилетки Новочеркасский паровозо-

строительный завод в отдел главного энергетика. Станица

Новочеркасск строилась по приказу Александра Первого

как новая столица Донского казачества на высоком берегу

реки Акай – притока Дона. Город возводили на большом

плоскогорьи с широкими площадями и радиально располо-

женными к ним улицами. На центральной площади вели-

колепный Вознесенский кафедральный собор, переживший

впоследствии все издевательства большевиков и нашествие

фашистов.

В первой половине XIX века город населяло 20 тысяч че-

ловек, но уже к началу ХХ века его население перевалило

за 100 тысяч. В городе стала развиваться промышленность.

С приходом Советской власти эта тенденция продолжилась

и уже в 1936 году начал действовать крупнейший в стране

Новочеркасский паровозостроительный завод, директором

которого с 1936 по 1938 годы был Максимов Николай Алек-

сандрович. Он и принимал папу как молодого специалиста,

назначив его заместителем Главного энергетика завода. В

этом отделе тогда работал ещё один молодой специалист Ян

Томашевский, с семьёй которого моих родителей связала

многолетняя дружба. Я не знаю, работала ли в Новочеркас-

ске мама, знаю лишь то, что она занималась вокалом и пела

в оперной студии дома культуры завода. В их исполнении

Щемящая радость воспоминаний

были поставлены опера Даргомыжского «Русалка» и опера

Дзержинского «Тихий Дон»», в которой мама спела роль Ак-

синьи. У мамы было очень вкусное меццосопрано и ей эта

партия повидимому очень удалась. На премьере «Тихого

Дона» присутствовал М.А.Шолохов, от которого спустя ко-

роткое время пришло маме письмо со словами признатель-

ности и благодарности. Вспоминается ещё один эпизод, рас-

сказанный мамой. Как у всех певиц, даже провинциальных

клубов, у мамы появился поклонник, который стал настой-

чиво добиваться, если не взаимности, то хотя бы внимания.

Когда же он понял, что его попытки не будут иметь успе-

ха, он решил отомстить. На очередной спектакль он уселся

в первом ряду и, дождавшись начала арии Аксиньи, стал

грызть лимон, обливаясь соком и шумно причмокивая. Для

певца – это настоящая пытка, потому что рот заполняется

слюной и петь становиться почти невозможно. Такие вот

страсти бушевали в станице.

Главной же заботой мамы была маленькая Ира, которая

росла живым и пытливым, малопослушным и упрямым ре-

бёнком. С ней всё время происходило чтото экстраординар-

ное. То на ровном месте она ломает руку, то травится бен-

зином. Это случилось, когда они с няней пошли погулять.

Но няня решила заскочить к своему ухажёру и пока они,

удалившись, шалили, Ира обнаружила на подоконнике бу-

тылочку, напоминающую такую же, как стоящую дома со

сладкой микстурой. Пытливось и жадность сработали без-

отказно. С сильным ожогом пищевода Иру отвезли в боль-

ницу, а няня прибежала к маме со словами: «Бижить ско-

рише. Вона ще жива!». Можно легко себе представить, что

пережила тогда мама. К тому времени родители решились

на второго ребёнка. Жизнь протекала как у всех. Старались

не видеть того, что происходило вокруг, и не думать о том,

что эта параноидальная вакханалия могла коснуться про-

винциального Новочеркасска. Папа приходил с работы, се-

мья обедала, занимались нехитрыми домашними делами,

а, когда Ира засыпала, папа выходил с мамой, которая уже

была в положении, на прогулку. Однажды, во время прогул-

ки папа рассказал, что несколько дней назад арестовали

В. Золотаревский

Максимова директора завода, мама очень разволновалась,

но папа со свойственной ему рассудительностью сказал, что

во всём разберутся (так считали многие), что истина востор-

жествует и что, уж во всяком случае, это нас не коснётся. В

эту ночь арестовали папу.

Как оказалось, понадобилось столько лет, чтобы сюда до-

катились волны «Процесса Промпартии» или, как его ещё

называли, «дело Рамзина». Отголоски этого тщательно

спланированного уничтожения ни в чём не повинной тех-

нической интеллигенции старого образца добрались и до

Новочеркасска. И неважно, что под ту же гребёнку попа-

дали и молодые специалисты, выпускники уже советских

ВУЗов. «Лес рубят – щепки летят!». Приехали, как было

принято, ночью, ворвались в дом, перерыли всё вверх дном

и, не обнаружив ничего предосудительного, увели папу. С

шумом захлопнулась дверь «воронка» с надписью «Хлеб».

Ира вспоминала, что мама сидела в ночной рубашке на кро-

вати, вцепившись побелевшими пальцами в никелирован-

ную спинку. Она не плакала, но её сотрясала дрожь, от кото-

рой ходуном ходила вся кровать. И это было очень страшно.

Папе и группе его сотрудников было предъявлено обви-

нение во вредительстве по заданию иностранной державы.

Допросы длились беспрерывно всеми дозволенными тогда

методами. Я не стану описывать подробности, поскольку

это уже многократно рассказывали тысячи и тысячи жертв

сталинской паранойи и, так называемой, народной власти.

Скажу лишь, что через 16 месяцев домой (слава Богу!) вер-

нулся пожилой, беззубый и седой, как лунь, человек. Это

был мой папа. Во время почти полуторагодового следствия

папа сознательно давал на себя показания о вредительст-

ве. При этом он подробно описывал придуманные им техни-

ческие детали. То, что он не молчал, а чтото подписывал,

давало некоторое смягчение пыточного конвейера. Этой

тактикой ему удалось поделиться со своими подельниками

и они на допросах стали делать тоже самое. Всё это время

папа не терял присутствия духа, поддерживал на редких

свиданиях маму и даже писал стихи.

Щемящая радость воспоминаний

***

Пожалуй я и горевать не стал бы.

И в час разлуки песню б напевал,

Когда б не знал, что этим дружным залпом

Мой стих со мной уложат наповал.

Но вдохновенье взятое в оправу

Всего, что дышит, движется, поёт.

Могу ли я отдать им на расправу,

Как тело обречённое моё!

Оно шумит в стволах стихов проросших

Из крепкой ткани словаволокна...

А жизнь поэта – мимолётный росчерк

Ночной звезды над прорубью окна!

Новочеркасск, ДПЗ, 1939 год.

***

Поёт петух. Какая рань.

Как просто курам на смех поднят

Урок заученный вчера

Крикливым голосом сегодня!

Шагать без сна, в который раз,

Сквозь строй догадок и намёков.

Терпенье за год умудрясь

Измерить толщиной подмёток...

Следить в тревоге, как зима

Выводит профиль кровель чёткий.

Всё знать и не сойти с ума,

Петлю набросив на решётку!

И жаром воспалённых гланд,

Едва припав к остывшей кружке,

Шепнуть простуженным углам,

Что с ними я в давнишней дружбе.

Всё пережил, всё испытал,

Узнал внезапно ночью лунной,

Что совесть ходит по пятам

Попрежнему чиста и юна!

Новочеркасск, ДПЗ, 1939 год.

В. Золотаревский

А мама, потеряв всякую надежду на благополучное раз-

решение этой отчаянной ситуации, написала М.Шолохову

слёзную мольбу, памятуя о его тёплом предыдущем пись-

ме, с горьким описанием нелепости всего происходящего и

с просьбой о помощи. Как ни странно, ответ она получила и

довольно быстро, но в нём была лишь вежливая стандартная

формулировка, дескать, наши органы строги, но справедли-

вы и, в конечном итоге, во всём разберутся. Шолоховские

письма долго хранились родителями, но всё же затерялись

во время эвакуационных переездов вместе с другими куда

более важными документами. Когда я стал относительно

взрослым, и со мной уже можно было говорить на эту тему,

папа мне рассказал, что им в какойто мере повезло. Весной

1939 года был смещён, а затем и арестован Ежов.Наступила

короткая передышка в насилии. Судебные «особые тройки»

были заменены судами с обычной атрибутикой – линиями

обвинения и защиты. Папа от защиты отказался, но попро-

сил проведения технической экспертизы подписанных про-

токолов допроса. И это оказался в тот момент выигрышный

ход. Экспертиза легко разобралась в абсурдности обвине-

ний, и суд вынужден был оправдать всю их группу. Но, как

в том старом анекдоте – осадок остался.

За время пребывания в КПЗ в семье произошло, как мне

думается, важное событие. Мама родила сына, на которого

сбежались посмотреть все ходячие в роддоме. Ребёнок имел

55 сантиметров роста и 5 килограммов вполне живого веса.

В связи с этим на помощь маме в Новочеркасск приехала ба-

бушка Лиза, которая и оставалась с нами до отъезда в Киев.

В конце 1939 года семья переехала в Киев, где папа был

назначен начальником производственнотехнического от-

дела «Укркоммунэнерго». Осенью 1940 года Ира пошла в

первый класс, а маму приняли на работу экономистом в уч-

реждение, которое находилось на улице Золотоворотской в

трёх минутах ходьбы от дома, что было весьма удобно, учиты-

вая наличие маленького ребёнка в доме, да и, как показала

практика, за Ирой дополнительный присмотр тоже не был

лишним. Однажды мама проспала. А в то время прошёл ряд

постановлений ЦК партии и Совета Народных Комиссаров

Щемящая радость воспоминаний

об установлении драконовских порядков, связанных с уси-

лением трудовой дисциплины. И в частности, в последнем

из них определялась ответственность вплоть до уголовной

даже за десятиминутное опоздание. И надо же такому слу-

читься – мама проспала. Вскочив с постели, она, гонимая

безумным страхом и, мало что соображая, набросила пря-

мо на ночную сорочку чёрное шёлковое манто, привезенное

папой из командировки во Львов, и помчалась сломя голо-

ву через дорогу на работу. Разгорячённая, она ворвалась

к себе в отдел и, сбросив манто, села отдышаться. Радости

сотрудниц не было предела – на маме сверкала белая шёл-

ковая сорочка. Однако опоздание удалось минимизировать,

и мама не была предана остракизму.

Незадолго до начала Войны образовался творческий тан-

дем. Дядя Женя и папа придумали сюжет оперетты. Папа

написал либретто, а дядя Женя, разумеется, музыку. Опе-

ретта, которая называлась «Её герой», была принята к по-

становке Московским театром оперетты, но началась Война,

и театру стало не до новых спектаклей. Для меня предвоен-

ное время не оставило в памяти никаких следов. Первое, что

я запомнил, это какието поспешные сборы и слёзы на гла-

зах мамы и бабушки. Так в мою жизнь ворвалось это страш-

ное слово «Война».

Папино учреждение получило приказ срочно эвакуиро-

ваться в Харьков, наивно полагая, что 500 километров на

восток достаточная гарантия безопасности. В нашем вагоне,

который в народе назывался «теплушкой», посредине стоя-

ли почти до потолка ящики с какимто оборудованием, а все

стены были уставлены трёхэтажными нарами, на которых

располагались семьи эвакуируемых. Эта обстановка для та-

кого малыша, как я, располагала к весёлым фантазиям и

играм. Дети носились по вагону, ползали по полкам и иг-

рали в прятки. Но безудержная детская радость от смены

обстановки длилась недолго. Как гром среди ясного неба, в

полном смысле этого выражения, совсем рядом раздались

оглушительные взрывы, от которых стены вагона стали

содрогаться, будто они были сделаны из картона. Липкий

страх надолго забрался в мою детскую душу. Немцы бом-

В. Золотаревский

били Дарницкий железнодорожный узел, где переформи-

ровывался и наш состав. Налёты продолжались до самого

вечера. Особенно запомнились прерывистые яркозеленые

линии, пронизывающие в завораживающей близости вечер-

нее небо. Это пролетающие мессершмитты трассирующими

пулями прицельно и хладнокровно расстреливали разбега-

ющихся в панике людей. В Харькове папа сразу же занялся

размещением предприятия на новом месте, а нас приютила

семья бабушкиного брата Марьямова Мойсея Яковлеви-

ча, отца дяди Саши, речь о котором ещё впереди. Вскоре из

Черкасс в Харьков приехала и бабушка Люба. В Черкас-

сы вотвот должны были войти немцы, поэтому бабушка в

панике, побросав в саквояж самое необходимое и в сумоч-

ку документы и семейные драгоценности, уехала к нам в

Харьков, зная лишь номер телефона Мойсея Яковлевича.

На вокзале, выйдя из поезда, она нашла будку таксофона,

чтобы позвонить Марьямовым. Она так торопилась поско-

рее добраться, что уже спустя десять минут она к своему

ужасу поняла, что в будке осталась её сумка с документами

и всем, что было нажито за всю жизнь. Она вернулась, но,

увы, в будке ничего не было. Теперь в квартире Марьямо-

вых расположилась наша семья уже в составе семи человек.

Пребывание в Харькове длилось три месяца.

Через два месяца папа получил повестку из военкомата.

Утром следующего дня он должен был явиться на призыв-

ной пункт. Родители возвращались трамваем домой, и мама

тихо плакала, прислонившись к папиному плечу. На оче-

редной остановке в трамвай втиснулся человекшар. Это

был начальник папиного главка – Иван Ильич Долина. Он

обладал феноменальной памятью и знал хорошо не только

многих своих подчинённых, но и их жён. Увидев плачущую

маму, спросил: «Марго! А шо це ты плачешь?». Мама рас-

сказала о повестке, на что он посоветовал вытереть слёзы,

забрал повестку и велел папе наутро явиться на работу, а не

на сборный пункт, объяснив, что их предприятие имеет бро-

ню для выполнения особо важного задания в покидаемых

городах. Под натиском немецких войск фронт очень быстро

смещался на восток. Начинался второй этап эвакуации.

Щемящая радость воспоминаний

Предприятие и мы вместе с ним взяло курс на Среднюю

Азию в Казахстан. Нашим конечным пунктом был город

Чимкент. Мы ехали без папы, который с группой сотруд-

ников оставался в покидаемых городах, чтобы взрывать в

них электростанции. Отсутствие папы вызывало огромное

чувство тревоги за него и очень осложняло эвакуационные

будни. Дорога была нескончаемой, что превращало жизнь в

замкнутом пространстве вагона в пытку. За окном рассти-

лалась бескрайняя монотонная степь, проникая в вагонные

щели тонкой песчаной пылью. Редкие короткие остановки

состава, перебои с едой и водой и переполненные нечисто-

тами вёдра – всё это не способствовало хорошему настрое-

нию. Рядом с нами ехала семья главного бухгалтера. Он,

его жена и маленький сын Лёка, чуть постарше меня. Жена,

как гоголевская «дама, прекрасная во всех отношениях» лю-

била вставлять в свою речь французские словечки. Пампер-

сов, понятное дело, в те годы ещё не было, поэтому она пе-

риодически спрашивала своего сыночка, а надо сказать, что

дикции у неё был полный рот: «Лёкаська, а Лёкаська, ты

хочешь «пур ле пти» или «пур ле гранд»?». И вдруг из угла

вагона, где на полу безмятежно возился Лёка, раздался гру-

боватый женский голос: «Та шо ж там Лёкаська, Лёкаська!

Вин вже всрався!».

Добирались мы до Чимкента почти три недели. Там нам

предоставили две комнаты в деревянном доме барачного

типа на улице Зелёная балка (теперь улица Коксай), рас-

положенной на окраине города. Сегодня Чимкент третий по

величине и населению город Казахстана, а тогда этот раз-

бросанный в степи, прижатый плоскими крышами к сухой

земле посёлок, принял 17 эвакуированных предприятий с

персоналом и их семьями. Инфраструктуры, как сейчас го-

ворят, никакой. Продовольственные магазины были от нас

очень далеко, да и те стояли пустыми. Рядом находился

лишь завод по переработке хлопка, который спасал нас от

голода. Из хлопкового жмыха делались лепёшки, которые

жарились на отходах хлопкового масла. К встрече 1943 года

снабженцы какимто чудом раздобыли барана, который был

сообща проглочен за праздничным столом. Это был единст-

В. Золотаревский

венный раз за два года, когда удалось поесть мяса. Голод,

пожалуй, был самым ярким ощущением тех лет. Получае-

мых по карточкам продуктов было совершенно недостаточ-

но. Иногда у местных жителей удавалось раздобыть очень

вкусные полоски сушёной дыни, которые назывались в на-

роде, повидимому, изза малоаппетитного внешнего сход-

ства, бараньими кишками. Ещё детская память сохранила

очень необычное воспоминание. Вроде бы, недалеко от на-

шего барака стоял другой барак, в котором жили какието

странные, как нам казалось, взрослые дети. Они одевались

повзрослому и вели себя совсем не подетски. Все наши по-

пытки втянуть их в нормальные детские игры оказывались

безуспешными. Как потом выяснилось, это была труппа ар-

тистов цирка лилипутов. Почему этого не запомнила Ира, я

объяснить не могу.

Летом 1942 года от сыпного тифа умерла бабушка, Елиза-

вета Яковлевна. Так и осталось загадкой, где она, практи-

чески не выходящая из дома, могла подхватить тифозную

вошь. А в ноябре того же года умер дедушка, Эммануил

Мойсеевич, от голодной пеллагры.

Горе прочно обосновалось в нашем доме. Вскоре пеллаг-

рой заболела и мама. К счастью, ей быстро поставили этот

тяжкий диагноз (уже был горький опыт с дедушкой), благо-

даря чему самого страшного удалось избежать. Единствен-

ным спасением при этой болезни являлось усиленное пита-

ние. На работе папе выписывали спирт, обмениваемый на

базаре на жизненно необходимые продукты – яйца, масло

и молоко, которые мама ела, обливаясь слезами, т.к. выну-

ждена была это делать, прячась от голодных детей.

Я уже говорил об удивительной братской любви дяди

Жени к маме, хочу лишь подтвердить это чудом сохранив-

шимся письмом от него с фронта 1943 года.

Щемящая радость воспоминаний

Письмо маме от дяди Жени с фронта, 1943 год

В. Золотаревский

И дядя Женя выполнил своё обещание. Мама, по крайней

мере, дважды, получила от него посылки из Североморска,

где он служил на кораблях Северного флота. К лету 1943 года

после завершения Сталинградской битвы в Великой Отече-

ственной войне происходит решающий перелом. Фронт отка-

тывается на запад и предприятие, на котором работал папа,

передислоцировали в Астрахань. Трест «Укркоммунэнерго»

переименовали в «Особвосмонтаж», что само по себе уже го-

ворило о предстоящих восстановительных работах. Учрежде-

ние разместилось в пригороде Астрахани в селе Калиничи,

расположенном на живописном берегу реки Болда – рукаве

дельты Волги. Эта речка стала нашей настоящей кормили-

цей. Зайдя в неё по колено, можно было буквально руками

ловить рыбу. Как я теперь понимаю, рыба набивалась туда,

чтобы отнереститься, а тут... жадные руки голодных эвакуи-

рованных людей. Спасибо тебе, рыба! Надо сказать, что в Ас-

трахани, благодаря изобилию рыбы, голод отступил. Семьи

сотрудников поселили в новом доме, в котором не было воды

и туалет, соответственно, располагался во дворе. Зато рядом с

кухней находилась ванная комната, в которой стояла ванна,

используемая, ввиду отсутствия воды, в качества холодиль-

ника. В ней можно было обнаружить обшитую изнутри клеён-

кой плетённую из рогозы корзинку «зембель», наполненную

изнывающей от янтарного жира каспийской чёрноспинной

селёдкой, более известной под названием – каспийский за-

лом. Там же могли находиться и золотистые полоски тёши,

копчёные или вяленые обрезки брюшек крупной волжской

рыбы. Бывало, в этой чудованне находили своё последнее

пристанище знаменитые астраханские арбузы. Главным же

дефицитом попрежнему были хлеб, картошка и сахар. Про-

блема сладостей для меня четырёхлетнего мальчишки была

особенно актуальной, а потому не удивительно, что однажды

пришедшую за мной в детский садик маму встретила взвол-

нованная воспитательница, которая стала шептать маме на

ухо: «Вы только послушайте, что говорит ваш сын! Он ут-

верждает, что у вас дома ванна заполнена сахаром!». Моей

фантазии не было предела, мне очень хотелось выделяться

даже на фоне таких же сопляков, как я. Както услышав, как

Щемящая радость воспоминаний

уборщица жалуется заведующей садиком, что пропало висев-

шее на заборе ведро, я решил вмешаться и пролить свет на

указанные обстоятельства. Уверенным тоном я заявил, что

ведро украл мой папа, аргументировав его поступок вполне

естественным соображением: «Кто же ещё? Ведь он уже си-

дел в тюрьме». К счастью, у них в тот момент хватило юмо-

ра. Вобщем жизнь налаживалась. Родители работали, Ира

училась в школе, а я, чем мог, развлекался в детском саду.

Шестого ноября 1943 года на вечере, посвящённом очередной

годовщине Октября (сейчас сказали бы – на корпоративной

вечеринке), объявили об освобождении Киева. Это был един-

ственный раз, когда папу видели пьяным. Мама насилу увела

его с вечера и по дороге домой папа, совершенно лишённый

природой музыкального слуха, непрерывно пел на жуткую

мелодию одну и ту же фразу: «Я не знаю полезных песен!».

В декабре 1943 года папа уехал в Киев на восстановление

электростанции. У мамы на руках в чужом городе остались

двое детей и больная свекровь, у которой открылись на ногах

трофические язвы. Вскоре мама сама заболела двусторонним

крупозным воспалением лёгких и попала в больницу, где

все больные страдали от холода до тех пор, пока сотрудники

папы не принесли в палату «козла» самодельную печку, ко-

торая давала благодатное тепло от спирали, намотанной на

асбестовую трубу. С большим трудом достали пенициллин,

толькотолько появившийся и служивший панацеей от всех

воспалительных процессов. К счастью, и на сей раз, тяжкая

болезнь отступила. Приехал папа, чтобы вывезти предприя-

тие с оборудованием и людей. Ехали долго, целый месяц, но

это уже была дорога домой! По совету опытных людей все,

кто, сколько смог, запаслись ещё по дороге из Чимкента на

берегу озера Баскунчак солью, а в Астрахани бочонками или

зембелями с селёдкой. Это оказалось впоследствии самой

надёжной валютой, как по пути в Киев, так и в самом Кие-

ве. Киев, особенно его центральная часть, лежал в страшных

руинах. Вот так выглядела улица Прорезная после освобо-

ждения города. Этот снимок сделан со стороны Крещатика из

той же точки, с которой была сделана фотография Прорезной

начала ХХ века (стр. 17).

В. Золотаревский

Угол улиц Прорезной и Крещатика

после освобождения Киева, 1943 год

Но в свою квартиру на Прорезной мы вселились не сра-

зу. Некоторое время мы жили на улице Тарасовской в дере-

вянной развалюхе с туалетом и водяной колонкой во дворе.

Благодаря этому, Ира получила свой первый опыт оплачен-

ного труда. Мама за небольшое вознаграждение приспосо-

била Иру приносить питьевую воду из колонки и выносить

помойные вёдра. Но это продолжалось недолго. Родители

судились с дворником, который не только занял наши две

комнаты на Прорезной, но и с лёгкостью завоевателя осво-

ил всю оставленную нами мебель и домашнюю утварь. Ком-

наты удалось отвоевать при помощи дяди Жени, который

специально прилетел для этого с фронта на несколько дней.

Красавец морской офицер произвёл сильное впечатление

не только на меня, но и на судью. Я ходил за ним хвостиком,

то и дело, норовя коснуться чудокортика или сверкающих

и дивно бренчащих медалей. Вскоре семья дворника осво-

бодила нам квартиру, освободив заодно её и от всех наших

вещей. Кровати, стол, стулья и фанерный шкаф с ржавым

зеркалом удалось относительно недорого приобрести за

деньги, вырученные от продажи бочонка селёдки. Таким же

способом было куплено и пианино, без которого эту кварти-

ру невозможно было представить. Осенью 1944 года скромно

отпраздновали 15летие родительского союза. Война близи-

лась к победоносному завершению, и это был первый семей-

ный праздник, отмеченный за эти тяжкие годы.

Щемящая радость воспоминаний

Риточке к годовщине свадьбы

Прими осенние цветы...

Их нежный запах, яркость цвета,

тепло и свежесть – все черты

неувядающего лета.

С тех пор прошло пятнадцать лет,

когда из тайного участья

мне както вынула билет

судьбашарманщица на счастье.

И вот тогда явилась ты...

и ежегодно в день свиданья

слова и строки, и цветы

не стоят знака восклицанья.

6 ноября 1944 года, Киев.

Наша квартира после пребывания чужих людей смотре-

лась непривлекательно. Что же касается того, как выгляде-

ли места общего пользования, то это, как говориться, не для

слабонервных. Пол кухни был укрыт корявыми досками, в

которых прорехи и щели служили надёжным укрытием для

мышей и огромных чёрных тараканов. Над головой в поло-

вине кухни устрашающе нависала антресоль, которая долго

меня манила своим таинственным чревом. Однажды, когда

никого из взрослых не было дома, я взобрался туда по при-

ставной деревянной лестнице и передо мной открылся за-

гадочный и, как мне тогда казалось, сказочный мир. В куче

всяческого барахла, сваленного там, я обнаружил старые

ёлочные игрушки, разодранного, но вполне узнаваемого,

деда Мороза и много других очень полезных и важных ве-

щей. В ванной комнате со стенами, съеденными сыростью и

грибком, стояла эмалированная чугунная ванна, покрытая

рыжими узорами кружевной ржавчины. В туалете на бетон-

ном полу стоял сочащийся и качающийся унитаз с располо-

женным под самым потолком ржавым бачком, из которого

струилась цепочка с тяжёлой фарфоровой ручкойслезой.

Все попытки родителей договориться с соседкой о какомто

ремонте то ли на паритетных условиях, то ли самостоятель-

В. Золотаревский

но заканчивались невозмутимотупой реакцией: «А меня всё

устраивает». В такой квартире и с таким соседством мы про-

жили больше тридцати лет. Картину этого коммунального

рая остаётся завершить описанием омерзительных запахов

чёрного двора с общественным туалетом и мусорными кон-

тейнерами, щевелящимися под натиском вечно голодных

крыс, и грохотом с утра до ночи жестяных подносов, погру-

жаемых и разгружаемых в углу двора в ненасытное брюхо

ресторана. В нашем доме на углу улиц Прорезной и Влади-

мирской сразу после Войны открылся ресторан «Коктейль

холл» прибежище криминального мира и «золотой молодё-

жи». Просуществовал он недолго, спустя несколько лет его

территорию уютно обжил вполне демократичный ресторан

«Лейпциг».

Угол улиц Владимирской и Прорезной сегодня, 2007 год

После блестящей, в полном смысле этого слова реставра-

ции, он уже несколько лет стоит пустым – никак видно не

сложат цену, чтобы найти достойного покупателя.

Щемящая радость воспоминаний

Но пора вернуться вновь к ресторану «Лейпциг». Так вот

именно в этот ресторан привозили подносы с пирожными

и жестяные цилиндры, в которых доставлялось мороженое

«эскимо». Искушение для нас пацанов было слишком ве-

лико! На этомто бывало наше хорошее воспитание и дава-

ло сбой и, чего греха таить, иногда нам удавалось чегото

утащить. Однажды я был среди нашей дворовой шпаны

особенно удачлив, что вызвало у остальных вполне понят-

ную зависть. Вопервых, то ли пирожное, то ли мороженое

досталось мне одному, а вовторых, что ещё более против-

но, меня не поймали и не надавали по заднице. Этого мой

лучший друг Миша Гинзбург уже совсем не мог пережить.

Внешность у него, прямо скажем, была ангельская. Он, до-

ждавшись во дворе прихода с работы моей мамы, подбежал

к ней и, преданно глядя своими сияющими жёлтыми глаза-

ми, тихо сказал: «Тёть Рита, а ваш Валик... Нет, лучше я не

скажу, что он натворил». Произнеся это, он сделал вид, что

и вправду собирается уйти, в надежде, что ему не дадут ис-

полнить это. И действительно, мама, взяв его за руку, стала

доискиваться истины. Крепость пала довольно быстро. Ве-

чером меня ждал разговор с пристрастием. Почемуто наша

дружба с Мишей от этого ничуть не пострадала.

И так, мы вселились в нашу квартиру на Прорезной.

Жизнь пошла вновь своим чередом. Пришёл май 1945 года,

а с ним и великая Победа. Для меня 9 мая – это единствен-

ный светский праздник, оставшийся от советских времён,

который я ощущаю всем сердцем. Папу назначили дирек-

тором небольшого электроремонтного завода треста «Особ-

восмонтаж», который находился в десяти минутах ходьбы

от дома на улице Малоподвальной, а маму взяли на работу

экономистом в плановый отдел «Киевресторантреста».

Все родительские друзья вернулись из эвакуации, поэто-

му 18 сентября 1945 года на мамин день рождения, хотя это

была и не круглая дата, все собрались у нас за именинным

столом, как прежде. Должен сказать, что у нас в семье глав-

ным семейным праздником был мамин день рождения. Мы

всегда к этому готовились, придумывали какието подарки

и поздравления, а папа писал обязательные стихи.

В. Золотаревский

Риточке в день рождения

Сентябрь. Уходит бабье лето.

С утра рассыльный у дверей,

стихи на память в три куплета

и в полночь сборище друзей.

Искрится влага огневая,

встречая пасмурный рассвет.

Я пью вино и повторяю

в одном мгновеньи 20 лет.

Когда б за это награждали

из года в год и в этом вновь,

я б удостоился медали

за многолетнюю любовь!

18 сентября 1945 года, Киев.

Мама и папа приехали в Ворзель проведать меня

в пионерлагере, 1946 год

Ира уже с сентября 1944 года пошла пососедству в шко-

лу, меня же отправили в первый класс школы лишь в 1946

Щемящая радость воспоминаний

году. Летом, чтобы я не болтался без надзора во дворе и,

учитывая мои криминальные наклонности, меня отправля-

ли в пионерские лагеря. Я этому всегда сопротивлялся, по-

тому что был от природы огненно рыжей масти и сразу ста-

новился предметом всяческих насмешек и издевательств.

Правда, к концу смены мне всётаки удавалось завоевать

какойто авторитет, но это всегда требовало времени и уси-

лий. По воскресеньям ко мне приезжали родители, которых

я начинал ждать уже со следующего понедельника. Они

привозили всякие вкусности и терпеливо выслушивали мои

жалобы. Но, главное, им какимто образом всегда удавалось

меня успокоить и даже развеселить. После их отъезда я с

оптимизмом вновь возвращался к своим обидчикам.

Страна медленно приходила в себя, с огромным трудом

преодолевая последствия этой чудовищной Войны. Но, едва

оправившись, руководство страной затеяло очередную кам-

панию, чтобы народу жизнь мёдом не казалась и, дабы ка-

рась не дремал. Всю историю молодого советского государст-

ва можно графически представить себе как череду страшных

чёрных полоскампаний. Это и уничтожение старой техниче-

ской интеллигенции, о чём уже шла речь, и борьба с кулаче-

ством лучшими сельхозпроизводителями, и, наконец, ши-

рокая кампания по борьбе с врагами народа во всех областях

политической, военной и хозяйственной жизни страны. Под

иезуитским руководством Сталина народ жил в постоянном

страхе и унижении. На этот раз роль карася была отведе-

на интеллектуальной элите. Уже во второй половине 1947

года началась идеологическая кампания под малопонятным

названием «Борьба с космополитизмом», направленная

против отдельной прослойки советской интеллигенции, рас-

сматривавшейся в качестве носительницы прозападных тен-

денций. Кампания имела явную антисемитскую направлен-

ность и сопровождалась обвинениями евреев в «безродном

космополитизме» и враждебности к патриотическим чувст-

вам истинных советских граждан, а также их увольнениями

с занимаемых должностей и арестами. Тучи стали сгущать-

ся и в промышленности. Прокатилась волна партийных со-

браний, где безжалостно клеймились эти самые «безродные

В. Золотаревский

космополиты», которые лишались своих партийных билетов

и должностей. Такое же собрание было проведено и на заво-

де, где работал папа. К общему удивлению, ему объявили

только строгий выговор, и папа принимает мужественное и

мудрое решение не дожидаться очередных репрессий. Он

подаёт заявление об увольнении. Этот шаг, уход с директор-

ского поста, многим тогда казался чистым безумием. К нам

приехал из Москвы папин начальник, управляющий глав-

ком – Долина И.И. Я хорошо помню их разговор за обедом,

поскольку всё время торчал у него за спиной и грыз реди-

ску, лелея надежду получить разрешение потрогать его ор-

ден Ленина. Кончилось это тем, что он обернулся и с улыб-

кой прорычал: «Та шо цэ ты там сзаду хрюкаеш? Сидай за

стол!». Иван Ильич пытался уговорить забрать заявление

об увольнении, но папа остался непреклонным. С этого вре-

мени папа полностью перешёл на литературные хлеба. За-

бавно, что ещё несколько лет после папиного ухода с завода,

его фотография висела на доске почёта Ленинского района.

Папа продолжал писать стихотворные фельетоны и юморе-

ски, обличая, как тогда говорилось, разнообразные социаль-

ные недуги внутри страны и развенчивая происки между-

народного империализма. Такое было время. Когда мы его

спрашивали, откуда он черпает бесконечно эти темы, он со

свойственным только ему приглушенным смешком (фырка-

ньем), отвечал, что нужно уметь читать газеты между строк.

Его публиковали на страницах многих газет и журналов Ук-

раины, он уже стал постоянным автором стихотворных фе-

льетонов союзного юмористического журнала «Крокодил»,

являлся внештатным сотрудником украинского юмористи-

ческого журнала «Перец», писал интермедии и скетчи для

ведущих эстрадных мастеров разговорного жанра. У папы

вынужденно складывался необычный режим дня. Писать он

мог только поздно вечером, когда дом затихал, точнее, ког-

да дети, наконец, уходили спать. Утром все разбегались по

делам: мама на службу, мы с Ирой в школы, а папа зани-

мался разнообразными внешними делами – бегал по редак-

циям и решал неотложные хозяйственные дела. В 1950 году

мама с дядей Женей по его приглашению поехала на Кавказ

Щемящая радость воспоминаний

в санаторий в Новый Афон. Её пребывание там совпало с

очередным днём рождения. Папа написал ей туда очеред-

ные, но, как всегда, замечательные поздравительные стихи.

Риточке в Новый Афон

На нашем домашнем безоблачном фоне

всё то же: работа, стихи, телефон...

Иные картины в Ахали Афоне,

где моря и неба волнующий фон.

Ах, небо... Кавказское синее небо!

Скалистые тропы и тучки в кустах...

Как жаль мне, что рядом с тобою я не был

в заманчивых этих орлиных местах!

Ты пишешь: «Тоскую. Замучила скука.»

(Я все сохранил дорогие листки.)

Но это ни ты, и ни я, а разлука

льёт воду на мельницу нашей тоски.

Я встречу тебя у подножки вагона

и взгляд мой поймает улыбчивый твой

в тот день, когда времени маятник сонный

бесстрастно отстукает – сорок второй.

Пустое... Нам годы даны для контроля

того, что зовётся земным бытиём...

А мы поменяемся с вечностью ролью

и будем, как вечность, бессмертны вдвоём.

Так знай же, беглец из Ахали Афона,

что Киев попрежнему так же хорош.

На нашем домашнем безоблачном фоне

ты нынче, как южное солнце взойдёшь!

18 сентября 1950 года.

Приготовлением еды, уборкой и стиркой с 1945 по 1964

(уход мамы на пенсию) занимались домработницы Паша,

Маруся, Галя и тётя Мотя, которые в разной степени стано-

вились членами нашей семьи. В те годы в домработницы шли

одинокие молодые женщины, угнанные во время Войны в

Германию и вернувшиеся назад, не имея, как говорится, ни

В. Золотаревский

кола, ни двора, а главное, не имея прописки. Поэтому рабо-

та в семье была для них единственным выходом. Тётя Мотя

– первая и последняя пожилая домработница, запомнившая-

ся своей реакцией на послеобеденный ворох грязной посуды,

которую ей предстояло вымыть. При её виде она безнадёжно

произносила: «Краще в Днепр». Вечером семья собиралась

за обеденным столом обсуждалось происшедшее за день. В

основном это касалось работы родителей и новостей в стране и

мире. Нашими школьными делами, как мне помнится, зани-

мались мало, поскольку Ира и так была круглой отличницей,

но и я был избавлен от мелочной опеки. Родители считали,

что дети не нуждаются в жёстком прессинге, и, что не только

нации по конституции имеют право на самоопределение, но и

дети, поэтому они лишь деликатно корректировали генераль-

ную линию нашего развития. Нас миновали нудные нотации

и пустопорожние нравоучения. Хотя, припоминается случай,

который произошёл зимой 1953 года. Это была зима с беско-

нечными и затяжными снегопадами, и двор был основатель-

но завален снегом. Лишь прочищенные дворником тропинки

давали возможность добраться жильцам к своим подъездам.

Я вышел перед сном погулять, но из ребят никого не оказа-

лось, и я в тоске и печали слонялся по двору без дела. И тут

мне в голову пришла счастливая мысль – поиграть в Тарзана.

А надо сказать, что фильм «Тарзан» только недавно прошёл с

огромным успехом по всем кинотеатрам, и пацаны, пытаясь

подражать его знаменитому крику, при всяком удобном случае

орали дурными голосами. Вот и я забрался в ларёк, стоящий с

сорванной крышей в углу двора, и стал поджидать свою жер-

тву, которую я смогу порадовать своим точным подражанием

крику Тарзана. Ждать пришлось недолго. Домой возвраща-

лись наши соседи сверху – Барские. И я тут же продемонстри-

ровал свои недюжинные способности. Я заорал, а тётя Алла

рухнула, как подкошенная, в снег. Её муж – дядя Клим стал

её приводить в чувство и, спустя какоето время, ему это уда-

лось. Я же теперь уже со страхом наблюдал за происходящим,

ожидая своей неминуемой печальной участи. Меня без труда

выволокли из укрытия и привели домой, описав родителям в

стихах и красках происшедшее. Мама почемуто при этом не-

Щемящая радость воспоминаний

рвно улыбалась и курила свой «Беломор», а папа, терпеливо

всё выслушав, поинтересовался: «Ты что дурак?» и влепил мне

пощёчину. Видно это моё приключение ему не слишком при-

шлось по вкусу. Это был первый и последний случай воздейст-

вия на меня путём рукоприкладства. Как я теперь понимаю,

нас воспитывали личным примером и обстановкой, царящей в

доме и отличающейся исключительной доброжелательностью,

ненавязчивым просветительством и гостеприимством. В доме

очень часто собирались гости. Приходили по случаю и просто

так. Я это очень любил. Вопервых, мне всегда было интересно

слушать их разговоры, а позднее и принимать в них участие, а

вовторых, эти посиделки сопровождались вкусным чаепитием

с бутербродами, печеньем или кексом, что мне тоже очень нра-

вилось. Загнать меня в постель было очень непросто. Я не ста-

ну сейчас перечислять всех друзей моих родителей, которые

бывали у нас в доме, но я обязательно постараюсь вспомнить,

что удасться, и рассказать о них.

Днём к папе приходили актёры, для которых он писал тек-

сты к эстрадным номерам. Я вспоминаю известных в то время

конферансье братьев Астаховых. Старший – высокий, аскетиче-

ского вида, похожий на дядю Сэма (символ США). Он страдал

какимито желудочными проблемами, спасаясь от мучившей

его изжоги пищевой содой, которую всегда носил с собой. В свя-

зи с этим в их дуэте ему отводилась роль жёлчного насмешни-

ка. Младший – добродушный толстяк, внешне напоминающий

Черчилля, являлся объектом издевательств. Поскольку тексты

изобиловали остроумными шутками, а их актёрское мастерство

было на хорошем уровне, они заслуженно пользовались успе-

хом у неизбалованных тогда зрителей. Бывала у нас такая су-

пружеская пара Донскеры. Её звали – Марина, а его Иосиф.

Они мне запомнились новогодними ёлкамиутренниками (оче-

видно потому, что брали меня с собой), на которых они очень

весело и убедительно изображали Деда Мороза и Снегуроч-

ку. Моё детское воображение поражал актервентролог (чре-

вовещатель) Румянцев. Он держал на руках замечательного

мальчика – куклу, которая открывала и закрывала рот и уме-

ла очень забавно вращать глазами. Между ними происходил

смешной диалог. Артист задавал свои вопросы мальчику, кото-

В. Золотаревский

рый бодро отвечал. При этом возникала полная иллюзия, что

кукла действительно умеет разговаривать, так как рот Румян-

цева оставался плотно закрытым. Я всегда с восторгом наблю-

дал за ними в чуть приоткрытую дверь из соседней комнаты.

Дважды у нас были знаменитые на всю страну Тарапунька и

Штепсель. Тимошенко Юрий Трофимович (1919 – 1986) и Бе-

резин Ефимов Иосифович (1919 – 2004) – народные артисты

Украины. Это был, пожалуй, самый яркий парный конферанс

в стране. Удачное сочетание украинского суржика (Тарапунь-

ка) и рафинированного русского языка (Штепсель), блестящей

актёрской игры и остроумного текста гарантировали им посто-

янный успех. Совместная работа с этими артистами всегда до-

ставляла папе большое удовольствие.

Ефимов Иосифович Березин

и Юрий Трофимович Тимошенко

В июне 1951 года должна была состояться традиционная дека-

да украинского искусства в Москве. А надо сказать, что это меро-

приятие, как сейчас сказали бы эстрадное шоу, находилось под

контролем чуть ли не Политбюро ЦК и рассматривалось как

символ неминуемо крепнущей дружбы народов СССР. И вдруг

за месяц до начала декады цензурный комитет забраковал часть

Щемящая радость воспоминаний

интермедий из репертуара Тимошенко и Березина. Срочно были

призваны на помощь два лучших эстрадных автора Павел Гри-

горьев и Исаак Золотаревский. Григорьев был остроумный, но

крайне неулыбчивый человек. Вообще неулыбчивость – это осо-

бое свойство юмористов. Все лежат покатом от смеха, а они сдер-

жанно произносят: «Очень смешно!». Но совершенно неожидан-

но выяснилось полное несовпадение стилей работы. Павел

Григорьевич мог шутить только днём из положения лёжа, а папа

– поздно вечером, сидя за своим письменным столом. После не-

продолжительной борьбы соавторы пошли на сближение и доби-

лись консенсуса. Выяснилось, что оказывается можно работать

вместе, сидя на лавочке в Золотоворотском саду.

Павел Григорьевич Григорьев и Исаак Яковлевич

Золотаревский за работой в Золотоворотском саду

Результат превзошёл все ожидания. Как всегда, вы-

ступление Ю.Тимошенко и Е.Березина на сцене Боль-

шого театра имело грандиозный успех.

Но особая симпатия всей нашей семьи была однознач-

но отдана очень популярному в те году артисту эстрады,

В. Золотаревский

блестящему пародистувокалисту Константину Никола-

евичу Яницкому (19192001).

Это был артист редкого обая-

ния, достаточно плотный шатен,

обладающий баритоном очень

красивого тембра. Мне кажется,

что внешне он был похож одновре-

менно на Збигнева Цибульского и

Донатаса Баниониса. Когда я ска-

зал, что его любила вся наша се-

мья, то при этом имел в виду и на-

шего сибирского кота Руслана. Он

проникся к Яницкому прямо таки

пылкой страстью. Как только Кон-

стантин Николаевич раздевался и

Константин

заходил в комнату, Руслик мчался

Николаевич

в коридор, усаживался в его под-

Яницкий

битые красной байкой сверкаю-

щие галоши и писал в них, жму-

рясь от удовольствия. Дальше события развивались по

понятному сценарию. Яницкий, надевая галоши, обнару-

живал всё это безобразие. Папа в ужасе бежал отмывать

осквернённую обувь, но это не помогало. Запах кошачьей

мочи вывести никакими средствами не удавалось. И ещё

длительное время в Укрконцерте узнавали Яницкого по

запаху, считая его репутацию окончательно подмоченной.

Ему не помогала и смена галош, потому что Руслан был

верен в своих привязанностях, а Константину Николаеви-

чу очень не хотелось менять автора. Одновременно с ра-

ботой для мастеров разговорного жанра папа продолжал

писать сатирические и юмористические стихи. С 1955 года

по 1970 год у него последовательно вышли шесть книжек:

– 1955 год – «Наболевший вопрос» в библиотеке «Кроко-

дила», издательство «Правда», Москва;

– 1956 год – «Разрешите побеспокоить» в соавторстве с

А.Костовецким и Е.Чеповецким, издательство «Радян-

ский письменник», Киев;

Щемящая радость воспоминаний

– 1960 год – «Белые вороны», издательство «Советский пи-

сатель», Москва;

– 1966 год – «В порядке зарядки» в библиотеке «Крокоди-

ла», издательство «Правда», Москва;

– 1967 год – «Головна перешкода» на украинском языке в

папином переводе, издательство «Радянська Украина»,

Киев;

– 1970 год – «По движущимся целям», издательство «Ра-

дянский письменник», Киев.

Папа регулярно печатался во многих газетах и журналах.

Забавная ситуация сложилась при публикации его стихов

в толстом украинском литературном журнале «Днипро».

Когда это произошло в первый раз, папа к своему крайнему

удивлению обнаружил, что автором стихотворения стоял не

Исаак, а Иван Золотаревский. Возмущённый папа позвонил

к главному редактору, тот тоже возмутился и извинился за

ошибку то ли наборщиков, то ли корректоров. Но в следу-

ющем номере ситуация повторилась, повторился и разговор

с главным редактором, который на сей раз заверил папу,

что не было никакого умысла и такое больше не может по-

вториться. Но и в третий раз, как водится, Иван Золотарев-

ский оказался автором очередного стихотворного фельетона.

Очень уж смущало руководство журнала папино библейское

имя, хотя стихи им нравились. Но папа их больше им не

предлагал. Раз в месяц папа принимал участие в тематиче-

ских совещаниях журнала «Перец». На этих заседаниях луч-

шие юмористы и художникикарикатуристы предлагали на

рассмотрение редколлегии остроумные различные темы и

подписи для карикатур. Руководил этими совещаниями, ко-

торые обычно носили затяжной характер, главный редактор

журнала Ф.Макивчук. Человек номенклатурный, а потому

осторожный и обстоятельный, он приветстствовал длитель-

ные и подробные обсуждения. Карикатуристы же терпели-

во ожидали, когда будут приняты лучшие из предложенных

тем и подписей для будущих рисунков, чтобы получить от

редактора задания на ту или иную карикатуру. Некото-

рые из них откровенно зевали, а иные просто засыпали, что

В. Золотаревский

вызывало справедливый гнев редактора. Выход из положе-

ния для себя нашёл художник Анатолий Арутюнянц – он на-

рисовал на стёклах своих очков внимательно смотрящие пе-

ред собой глаза и, надев очки, спокойно дремал, благо во сне

он не храпел. Папа об этом рассказывал с большим удоволь-

ствием, как всегда, пофыркивая от смеха. Надо сказать, что

за подписи под рисунками неплохо платили, поэтому папа

тематические совещания старался не пропускать. Активное

участие в этом турнире остроумцев принимал и Абрам Ко-

стовецкий. Это был действительно остроумный и жизнера-

достный мужчина, лишённый комплексов, очень шумный и

чрезвычайно разговорчивый. В «Перце» ктото по аналогии с

известным героем драмы Т. Г. Шевченко назвали Костовец-

кого Назаром с Подола. При этом говорил он скороговоркой,

имея полный рот языка. К сожалению, мне не удалось раз-

добыть его фотографии, но он мне запомнился по бесовским

искоркам его серых глаз, чрезмерно увеличенных толстыми

линзами стёкол очков. Когда он приходил к папе, кварти-

ра резко уменьшалась в размерах и тишина исчезала, как

категория. В Интернете я нашёл замечательные строчки о

Костовецком в воспоминаниях киевского литератора Марка

Меламеда. Он пишет: «Довольно длительное время были у

меня приятельские отношения со старым перчанином и ав-

тором текстов к плакатам украинской творческой мастер-

ской «Агитплаката» Абрамом Моисеевичем Костовецким.

Это был крупный мужчина с зычным голосом и борцовски-

ми качествами, особенно проявлявшимися тогда, когда кто

то высказывал сомнение в ценности хотя бы одной строчки

из его стихотворения. Его не обвинишь в злоупотреблении

изящной словесностью. Доводы его были просты и весомы,

как железобетонная балка и, разговаривая с ним на темы

его стихов, нужно было соблюдать определённую технику

безопасности». Приведу характерный пример его юмора:

Дорогая Голда Меир,

Не зовите нас до вас.

Не морочьте нам дем эир,

Нам их крутят и без вас.

Щемящая радость воспоминаний

Этим милым четверостишием А. Костовецкого я хотел бы

завершить заметки об этом человеке. Выше я уже писал,

что в 1956 году вышел сборник стихотворений трёх авто-

ров «Разрешите побеспокоить», так сказать, сообразили на

троих. Третьим папиным соавтором был Ефим Чеповецкий

(1919). В послевоенные годы он, как и папа, подвизался на

поприще сатирических и юмористических стихотворных фе-

льетонов, часть которых и вошли в эту книжку.

Ефим Петрович Чеповецкий

После окончания Московского литературного института,

где его учителями были Самуил Яковлевич Маршак и Лев

Абрамович Кассиль, он под их влиянием стал заниматься

детской литературой. Ефим Петрович автор многих книг

для детей и юношества, а также сценариев для мульти-

пликационных фильмов. Уже много лет он живёт в Чика-

го (США). И Костовецкий и Чеповецкий были значительно

моложе папы и имели существенно меньший литературный

опыт, поэтому относились к нему, как к мэтру, с подчёркну-

тым пиететом. Но, когда собирались у нас дома, готовя к пе-

чати сборник, они по любому вопросу входили в раж, и тогда

становилось «ужасно шумно в доме Шнеерзона». По край-

ней мере, их возню мне в соседней комнате было слушать

значительно интересней, чем делать опостылевшие домаш-

ние задания.

В то время как дома происходила такая кипучая творче-

ская жизнь, мама в своём тресте ресторанов добросовестно

В. Золотаревский

занималась рядовой работой плановикаэкономиста. Об-

считывались ресторанные меню, составлялись грандиозные

планы по улучшению работы предприятий общественного

питания с одной единственной целью удовлетворить посто-

янно растущие требования к поглощаемой пище трудящих-

ся города Киева. Но, не смотря на весь этот бред, а тогда в

тотальной системе всеобщего планирования поиному и не

могло быть, мама подходила к своей работе ответственно

и даже находила в ней какието объекты для творческого

подхода. У неё был очень знающий, умный и симпатичный

начальник – Столяров Яков Самойлович. Это был красивый

человек с чисто русской внешностью (похожий на актёра

Е.Самойлова), с заразительным смехом и сияющими глаза-

ми. В начале войны он был угнан в Германию и до мая 1945

года находился там, скрывая своё еврейство. Благодаря зна-

нию идиш, он очень быстро овладел немецким языком, а его

талант художника позволил ему иметь к будничной трудо-

вой повинности ещё и дополнительные заработки. Четыре

года он прожил под страхом разоблачения, непостижимым

образом скрывая свою усечённую плоть, а, вернувшись в свою

страну, встретил недоверие и враждебность. Но, преодолев

всё это, он не обозлился, встал на ноги, сохранив жизнен-

ный оптимизм и свой заразительный смех. Я любил бывать

у мамы на работе, особенно под Новый год, когда сотруд-

никам раздавались, так называемые, праздничные пайки,

в которые обязательно включался килограмм мандарин и

полкило шоколадных конфет. Вопервых, поскольку к маме

очень хорошо относились, мне перепадало коечто сверх

нормы, а, вовторых, я очень любил наряжать ёлку, чуть ли

не главными украшениями которой являлись мандарины,

обёрнутые в алюминиевую фольгу, извлечённую из отрабо-

танных электролитических конденсаторов, и конфеты в яр-

ких, как мне тогда казалось, цветных фантиках. Позднее,

когда я учился уже в старших классах, вместе со мной росли

размеры и вес этих самых новогодних пайков, и моя роль

теперь сводилась к помощи в доставке домой праздничных

продуктов. Яков Самойлович ещё отлично играл в шахма-

ты и устраивал в тресте регулярные шахматные турниры, в

Щемящая радость воспоминаний

которых и я принимал участие. В то время я посещал шах-

матную секцию дворца пионеров, руководимую милейшим

человеком со странной фамилией Саускан.

Летом 1949 года мамин двоюродный брат дядя Саша Ма-

рьямов пригласил нас провести отпуск под КорсунемШев-

ченковским на живописном берегу притока Днепра речке

Рось. Александр (Эзра) Мойсеевич Марьямов (19091972)

родился в Одессе. После окончания филологического фа-

культета Черкасского педагогического института он начал

активно заниматься журналистской деятельностью сначала

там же в Черкассах, а позднее уже в Харькове, где у него

выходят две книжки на украинском языке. Во время Войны

дядя Саша ушёл служить добровольцем на Северный флот.

Там он работал собственным корреспондентом газеты «Кра-

снофлотец». После войны вернулся в Москву, где в качест-

ве очеркиста и литературного критика сотрудничал с «Ли-

тературной газетой» и журналом «Новый мир». Когда же

А.Т.Твардовский возглавил журнал, он пригласил А.М. Ма-

рьямова на должность заведующего отделом. После Войны у

дяди Саши вышли в свет три книги: «Довженко» (1968), «За

двенадцатью морями» (1975) и «Поезд дальнего следования.

Очерки» (1985 посмертно). Дядя Саша был женат на актри-

се Елене Владимировне Савченко (19142002). У них было

двое сыновей – Михаил и Александр (Алик). Были и, слава

Богу, есть. С Мишей мы регулярно встречались при каждом

моём появлении в Москве. Обычно, когда я очередной раз

приезжал в командировку, мы созванивались и встречались

у Юры Марьямова (моего двоюродного дяди), где устраи-

вали братский ужин. Традиционно за мной были свиные

отбивные, а Юра мастерски жарил картошку с луком. Эти

встречи были для меня очень дороги и надолго оставались

в памяти. Что же касается Алика, то он както незаметно

дистанцировался от всех нас, не испытывая, очевидно, не-

обходимых родственных чувств. Но месяц, проведенный с

ними в КорсунеШевченковском, я всегда вспоминаю с удо-

вольствием. Родители сняли рядом с Марьямовыми ком-

нату в хате под соломенной крышей с глинобитным полом

и потрескавшейся русской печью, на которой мама иногда

В. Золотаревский

готовила дачную еду. Обычно же всё готовилось на керогазе

– выдающемся достижении нагревательной техники тех лет

(по крайней мере, в сравнении с примусом, которыми были

уставлены все коммунальные кухни). До сих пор не могу за-

быть мамины куриные обеды (ароматные бульоны и дивные

маленькие душистые, источавшие укропный запах, котлет-

Александр Мойсеевич Марьямов

ки) и землянику с молоком. Но самым, пожалуй, сладким

воспоминанием той поры было ежедневное пробуждение. Я

просыпался от ласковых прикосновений солнечных утрен-

Щемящая радость воспоминаний

них лучей и глухих шлепков, раздающихся за окном. Это

с дерева, стоящего под окном, от дуновения ветра падали

в изумрудную траву тяжёлые, нагретые солнцем, с сочной

и сладкой мякотью лиловые сливы Ренклод. Я вскакивал

с кровати и бежал за хату, чтобы, обливаясь медовым со-

ком, насладиться дивным вкусом этих плодов. Дядя Саша и

Елена Владимировна Савченко

тётя Лена со своими сыновьями Мишей и Аликом и весёлым

фокстерьером Кутькой жили в аналогичной хате недале-

ко от нас. Дядя Саша мне напоминал Карабаса Барабаса,

В. Золотаревский

только домашнего и очень обаятельного. Это был дородный

человек. Создавалось впечатление, что он перемещается в

пространстве с оглядкой на свои грандиозные габариты.

Во время дружеских разговоров он, как огромный доволь-

ный кот, тихо мурлыкал. Тётя Лена, настоящая русская

красавица, донская казачка была ему под стать.

На Украине про таких женщин говорят: «Гарна та пиш-

на». Это была ренуаровски кустодиевского типа женщина с

заразительным детским смехом. После окончания «Гитиса»

тётя Лена какоето время работала в московском драматиче-

ском театре им. Пушкина и снялась в нескольких фильмах.

До сих пор слышу хрустальную россыпь её звонкого смеха.

От тёти Лены и дяди Саши простотаки веяло весёлым здо-

ровьем. На детей своих они обращали мало внимания, и мне

казалось, что вся их любовь и нежность была направлена на

любимого фокстерьера – Кутьку. А чуток поодаль располо-

жилась семья Александра Степановича Левады, очень та-

кого правильного, а потому и очень успешного украинского

писателя и политического деятеля. Он в те годы был чуть ли

не министром культуры Украины. С ним были его вторая

жена, привезенная с фронта, Кира Васильевна и её дочка

Люся, которая была старше меня на год или два.

Вынужден сделать небольшое отступление (уж слишком

теснятся облака воспоминаний) и немного рассказать о его

первой жене – Тасе (Наталье Львовне) Марейнис и её де-

тях Юре (19302006) и Жене (19392002). Наталья Львов-

на большую часть жизни прожила в Виннице, где работала

литсотрудником в местной газете. Это была, судя по некото-

рым рассказам, женщина с сильным характером, умная и

волевая. Друзья младшего сына называли её Наталья Тиг-

ровна. Мне она запомнилась высокой женщиной с очень вы-

разительным лицом в обрамлении пышных седых волос. С

родителями она была знакома ешё с довоенной поры. Стар-

ший сын Юрий Александрович Левада (19302006) впослед-

ствии выдающийся российский социолог и политолог, был

ребёнком от первого брака. А младший сын Евгений Алек-

сандрович (19392002) был сыном Левады и занимался в

разных ипостасях и в разных учреждениях идеологической

Щемящая радость воспоминаний

работой. Мы с ним дважды пересекались, как участники

Международных конгрессов русской прессы. А, когда мы

были школьниками, я его недолюбливал, т.к. мне его всегда

ставили в пример, как лучшего ученика школы и мальчика

образцовопоказательного поведения. Мои родители этим

похвастаться не могли, впрочем, может быть, им этого и не

слишком хотелось. После переезда в Киев Наталья Львов-

на часто бывала у нас дома, и мои родители относились к

ней с уважением и большой теплотой. Ведь она сама, пра-

ктически без мужской руки, воспитала и дала образование

двум парням в такое тяжёлое время. А.С.Левада, ощущая

всю полноту ответственности своего высокого положения, не

афишировал бывшей брачной связи с женойеврейкой, и это

даже отражалось на его отношениях с сыном.

Теперь снова вернёмся в июльский КорсуньШевченков-

ский. Дни проходили главным образом на речке в купании

и рыбной ловле. Ира и Миша, как старшие, держались от

нас малышни несколько в стороне. Мы же, Алик, Кира и

я, вели себя, как и положено десяти – двенадцатилетним,

играли в квача, прятки, кто дальше прыгнет, кто дальше

плюнет, и просто валяли дурака. Люся вела себя как за-

правский мальчишкасорванец, но должен признаться, что

тогда во время какойто очередной нашей возни я впервые

в жизни почувствовал какоето смутное шевеление в трусах.

Это было настолько неожиданно, что, несмотря на уже мою

солидную теоретическую пионерлагерную подготовку, я

долго не мог прийти в себя. Но поделиться этими ощущени-

ями ни с кем не осмелился. Надо сказать, что родители, не

знаю, как было с Ирой, но со мной так на эту тему никогда

и не поговорили. Изредка вечером взрослые – Марьямовы,

Левады и родители собирались за общим ужином. При этом

на стол ставилась сулея хозяйской самогонки, какогото

убийственносинего цвета. Это была буряковка. Выпив, они

очень комично морщились, но, удовлетворённо крякнув, на-

брасывались на простую деревенскую закуску: ржаной хлеб,

огурцы, помидоры и отварную картошку. Не помню точно,

но думаю, что сало тоже участвовало в этом празднике жиз-

ни. После ужина (детей кормили отдельно) и коллективного

В. Золотаревский

перекура (папа и мама курили практически всю свою взро-

слую жизнь, причём исключительно папиросы «Беломорка-

нал») начинались игрища, в которых и мы могли принимать

участие. Часто играли в лото или карты, пели песни, читали

стихи или разыгрывали шарады. Это лето осталось в памя-

ти весёлым и солнечным праздником. Кроме того, в Киеве

родители практиковали воскресные семейные прогулки. К

тому времени Ира – уже взрослая девица от этого всячески

устранялась. Мне запомнились наши походы в Ботаниче-

ский сад. Мы брали с собой сделанные мамой бутерброды

и клюквенный морс. Моими любимыми бутербродами были

– подсоленный чёрный хлеб с маслом и кружками редиски.

Учитывая чувство голода, как постоянно действующий фак-

тор молодого растущего организма, для меня всегда глав-

ной проблемой было дожить до момента, когда из маминой

сумки извлекался долгожданный бутерброд. Мы садились

на скамейку в тени буйных крон инвентарных деревьев и

очень быстро поглощали всё, принесенное с собой.

В конце октября 1949 года родители взяли Иру и меня в

Москву. Там они хотели отметить двадцатилетие совмест-

ной жизни (6 ноября), сбежав к ближайшим московским

родственникам от поздравительного нашествия киевских

друзей. Нас гостеприимно приняли в семье папиного бра-

та – дяди Шуры и тёти Клары. Там я познакомился с их

дочерьми – моими кузинами – Галей и Наташей. Младшая

из них – Наташа сразу же завоевала моё юное и горячее сер-

дце, но я, похоже, оставался без взаимности, поскольку была

существенная разница в возрасте – 1,5 года. Московских

друзей и родичей оказалось достаточно много, а две комна-

ты папиного брата на Кропоткинской в коммунальной квар-

тире, разумеется, не смогли вместить всех поздравлянтов.

Пришлось открывать двери и выставлять столы в коридор.

Тосты, поздравительные стихи и забавные розыгрыши дли-

лись до позднего вечера. Но все были довольны и не хоте-

ли расходиться. Соседи тоже с радостью приняли участие

в этом весёлом застолье. Тогда такое никого не смущало.

В этой поездке от впечатлений у меня кругом шла голова.

Нас приглашали в гости, мы ходили по театрам (и меня пу-

Щемящая радость воспоминаний

скали). Почемуто запомнился наш визит к тёте Розе и дяде

Пете Штильманам.

Рая (первая жена дяди Жени), мама и Петя Штильман

Они так для меня в памяти и остались тётя и дядя, по-

этому отчеств я их не знаю. Это были довоенные друзья

родителей – очень интересные люди. Дядя Петя работал в

какихто правительственных структурах экспертом по зер-

новым культурам. Внешне они выглядели довольно забав-

но – Пат и Паташон в смешанном разряде. Он – высокий

строгого вида импозантный мужчина, она – маленькая из-

ящная как японская статуэтка женщина, на лице которой

всегда играла доброжелательная улыбка. У них не было

своих детей, поэтому весь заряд своей нерастраченной не-

жности доставался чужим, а в данном случае мне. Жили

Штильманы в большой двухкомнатной квартире в доме на

Дорогомиловской набережной. Привыкшие к приёмам на

уровне столичного бомонда (в их доме бывали А.Ахматова,

К.Чуковский и др.), они поразили меня сервировкой своего

стола. Мы кушали на саксонском фарфоре и серебре, и пили

В. Золотаревский

из сверкающего хрусталя. Жесткие накрахмаленные сал-

фетки доставляли дополнительные неудобства. Но больше

всего поразил поданный, как первое блюдо, французский

суп, состоящий из накрошенных в кефир различных овощей

– аналог более понятной нам окрошки, которую мама дела-

ла летом на хлебном квасе. Мне запомнился рассказ тёти

Розы, который она передавала со слов Корнея Ивановича

Чуковского. В конце двадцатых годов Сталин возжелал воз-

вращения на родину И.Е.Репина. Зная тёплое отношение

Репина к молодому литератору, он пригласил к себе Чуков-

ского и настоятельно попросил посетить Репина на его даче

«Пенаты» в Куоккала (Финляндия) и уговорить стареющего

живописца вернуться в Россию. Разумеется, Чуковский по-

слушно поехал, а, вернувшись, доложил, что Илья Ефимо-

вич наотрез отказался, ссылаясь на отсутствие необходимых

сил для переезда. Эта версия так и осталась бы неизменной,

если бы не Война. Когда советские войска заняли Куоккалу,

на даче Репина молодой офицер обнаружил дневник ху-

дожника, в котором прочёл лаконичную запись: «Приезжал

Корней. Очень отговаривал!». Благо, лейтенант, нашедший

дневник, оказался в прошлом студентом литинститута, где

преподавал Чуковский, поэтому он, минуя спецслужбы, пе-

редал дневник Корнею Ивановичу, а то бы пришлось, ско-

рее всего, Чуковскому рассказывать эту историю не Штиль-

манам, а соседям по камере.

А вот ещё одно событие, которое осталось в памяти на всю

жизнь. Дядя Женя взял меня с собой на Октябрьскую де-

монстрацию. Это была колонна Союза композиторов, в ко-

торой шли корифеи советской музыки, такие как Т. Хрен-

ников, Д. Шостакович, И. Дунаевский и др. Наша колонна

двигалась по первой линии и, когда мы подходили к Мав-

золею, идущий рядом Вано Ильич Мурадели, к тому време-

ни уже заклеймённый совместно с Шостаковичем и Проко-

фьевым за «сумбур вместо музыки», посадил меня на свои

могучие плечи. Это позволило мне рассмотреть с довольно

близкого расстояния всё руководство страны. В центре три-

буны стоял сам И.В. Сталин – рыжеватый человек, что для

меня – рыжего казалось несомненным плюсом, с какимто

Щемящая радость воспоминаний

пятнистым и рябым лицом (потом мне объяснили, что это

были последствия пережитой оспы), в фуражке с очень вы-

сокой тульей. Спустя буквально минуту после того, как мы

поравнялись с мавзолеем, Сталин, очевидно, решил пойти

передохнуть. И, о ужас! О развенчание моих мальчишеских

иллюзий! Великий вождь, титан, богатырь сошёл с какойто

подставки и оказался ростом ниже многих, стоящих рядом.

Тулья его фуражки медленно проплывала, едва возвыша-

ясь, над трибуной Мавзолея. Я был потрясён! Уже спустя

много лет, когда мне стало ясно, что представлял собою этот

тщедушный человек, его внешний облик стал вполне мон-

тироваться с кошмаром его правления. Мне кажется, что о

Сталине чисто поэтическими средствами лучше всех сказал

мой любимый поэт – великий Андрей Вознесенский в своей

поэме «Шушенское»:

Как он страдал в часы тоски,

Когда по траурным трибунам

По сердцу Ленина! тяжки,

Самодержавно и чугунно,

Стуча, взбирались сапоги!

В них струйкой липкой и опасной

Стекали красные лампасы…

Однажды дядя Женя повёл нас в клуб Союза композиторов

на выступление Вольфа Мессинга – выдающегося эстрадно-

го артиста, демонстрирующего свои психологические опыты

по телепатии отгадывание мыслей на расстоянии. Кроме

того, он обладал огромной гипнотической мощью. Его вы-

ступления проходили всегда с неизменным успехом. Это

был человек ниже среднего роста с пышными волнистыми

тёмными волосами, но с малопривлекательной внешностью.

К тому же во время сеансов на шее под ухом у него взду-

валась шишка величиной с куриное яйцо. Из зала вызыва-

лись желающие, которые, держа его за руку, должны были

мысленно по определённой схеме внушать ему поставлен-

ное задание. При проведении своих поражающих воображе-

ние опытов он очень нервничал, кричал на этих несчастных

В. Золотаревский

на плохом русском языке: «О чём ти думаишь (думаешь)?

Виши (выше), нижи (ниже), мишли (мысли, думай!)». Неко-

торые, особенно нервные, начинали плакать и, в конце кон-

цов, убегали. Но Мессинг всегда с блеском доводил до конца

каждый эксперимент. На всех нас это произвело настолько

сильное впечатление, что, вернувшись к Строевым, мы все

по очереди стали это пробовать. Как ни странно, но всётаки

у двоих получилось. Это были папа и я. Причём выполняли

мы достаточно сложные задания с необычайной лёгкостью,

не обижая своих сопровождающих. В конечном счёте, мы ре-

шили, что он специально создаёт такую нервную обстанов-

ку для разогрева публики или, как говорили эстрадники,

для лучшей продажи номера. Надо сказать, что в последст-

вии изредка в кругу своих друзей я проводил эти опыты. И

вдруг в начале шестидесятых, а это были годы так называ-

емой хрущёвской оттепели, мне позвонили из горкома ком-

сомола и попросили выступить с этой хохмой в городском

молодёжном клубе «Мрия», который находился на улице

Леонтовича. Как к ним попала информация об этих моих

способностях, я так и не узнал. Но это было предложение, от

которого я не смог отказаться. Нервничал ужасно! Но ещё

больше нервничала Танюша, которая уже после конца мое-

го выступления даже не в силах была танцевать. А это она

очень любила и могла! Вечер прошёл успешно, я ни разу не

ошибся и все остались довольны. Но меня это так вымотало,

что уже дома в полном изнеможении я сказал Тане, что вы-

ступил одновременно два раза – первый и последний.

Я помню, что родители, куда бы мы ни приходили в гости,

с удовольствием рассказывали о достижениях Иры в учёбе.

Действительно Ира всегда была круглой отличницей. У неё

была шикарная красномедного цвета коса, что тоже вызыва-

ло общий восторг. Я же отличался от своих сверстников лишь

тем, что очень любил встревать в разговоры взрослых и при

этом, как ни странно, не только не получал щелчков по носу,

но отдельными неосторожными людьми даже поощрялся.

Особенно трогательное отношение к себе я ощущал со сторо-

ны Любочки Горкиной (так её называли все) и её мужа Са-

нечки Прибыловского (так называла его она). К ним мы ещё

Щемящая радость воспоминаний

вернёмся. Они проводили меня на какието (сейчас просто

не помню) дневные детские спектакли и встречали после их

окончания, давая возможность родителям выполнять мо-

сковскую программу на все 100%. В это время у папы толь-

ко начинали налаживаться тесные отношения с журналом

«Крокодил». Он должен был встретиться с главным редакто-

ром журнала поэтомсатириком Сергеем Александровичем

Швецовым и показать ему свои новые стихи. Эта встреча

надолго определила их творческую дружбу. В последствии

принятие к печати очередного папиного стихотворения под-

тверждалось телеграммой из Москвы: «Материал принят.

Привет, Швецов». С тех пор, всякий раз, когда приходил

свежий номер «Крокодила» и папа видел в нём свои стихи,

он с довольной улыбкой протягивал маме журнал и гово-

рил: «Привет, Швецов». В это время папа очень активно и

плодотворно трудился на своём новом литературном попри-

ще. Параллельно со сво-

ей поэтической деятель-

ностью в области сатиры

и юмора, папа совместно

с известным украинским

конферансье

Николаем

Михайловичем Синёвым

написали пьесу «Транзит-

ные пассажиры», которая

с успехом шла во многих

областных театрах страны.

Николай Михайлович был

крупный мужчина с боль-

шой лысой головой и очень

выразительными кистями

рук. На его лице выделя-

лись совершенно круглые

глаза, с постоянно застыв-

шим вопросом, а большой

лоб был рассечен двумя

треугольниками бровей.

Николай Михайлович Синёв

В. Золотаревский

Будучи профессиональным актёром, он в обычном разго-

воре произносил слова с лёгким прононсом, да ещё и арти-

кулировал, помогая своими огромными ручищами с длин-

нющими пальцами. Меня очень веселило, когда Николай

Михайлович произносил слово «пиеса». Он был постоянным

ведущим на правительственных концертах, прошёл почти

полувековой путь артиста эстрады – конферансье, рассказ-

чика и куплетиста. О событиях и перипетиях своей яркой

жизни он написал в начале восьмидесятых автобиографиче-

скую книгу «В жизни и на эстраде». По пьесе «Транзитные

пассажиры» известный украинский композитор Оскар Сан-

длер написал оперетту, которая была поставлена в Полтав-

ском театре в 1956 году. В связи с широкой постановочной

географией «Транзитных пассажиров» мне на ум приходят

две, на мой взгляд, любопытные истории. Авторы были при-

глашены на премьеру пьесы в Черновицкий областной те-

атр. Всё прошло очень хорошо. Зрители и артисты были до-

вольны. После спектакля во время банкета к папе подошёл

заместитель директора Черновицкой филармонии Пинхус

Фалик (19091985), в чьём ведении в то время находился те-

атр, представился и познакомил папу со своей женой. Ею

была выдающаяся еврейская певица и актриса Сиди Львов-

на Таль (19121983).Они обратились к папе с просьбой сде-

лать переводы нескольких песен с идиш

на русский язык. Через год в 1959 году

Сиди Таль приехала в Киев для участия в

концерте, посвящённом 100летию Шолом

Алейхема, где присутствовала внучка пи-

сателя известная американская писатель-

ница Бэл Кауфман, живущая в Америке.

На следующий день Таль и Фалик были

у нас дома. Папа прочитал свои переводы

Сиди Львовна её песен, а Сиди Таль села за пианино и,

Таль

что называется, спела их с листа. Обаяние

этой женщины было безгранично. Лёгкий акцент только до-

бавлял ей шарма. За обедом гости не скупились на компли-

менты в адрес папы и хозяйки дома. Добавлю лишь, что с

Щемящая радость воспоминаний

Бэл Кауфман (1911), известной всему миру по роману «Вверх

по лестнице, ведущей вниз»», я имел удовольствие познако-

миться на Втором конгрессе русской прессы в НьюЙорке.

Следующая история, о которой я хотел поведать, случи-

лась тоже на премьере «Транзитных пассажиров», только

теперь уже в Сухумском драматическом театре. На вокзале

папу встречал Министр культуры Абхазской АССР. Это папу

сразу насторожило. И действительно, как пройдёт премьера,

там никого не беспокоило. Никто не сомневался, что всё будет

хорошо. Важно было с присущим Кавказу гостеприимством

привечать дорогого (папа был без Синёва) и почётного гостя.

Папу кормили и поили, как на убой, без пауз и передышек.

Весь запас лекарств был съеден уже в первый день, а папа

много лет страдал язвенной болезнью. И всё же спектакль

прошёл действительно успешно. А потом был завершающий

банкет. Стол ломился от вин и яств. Пиросмани отдыхает.

Тосты произносились иезуитски умело. Все попытки папы

увильнуть от очередного наполненного вином рога, закан-

чивались такими убедительными доводами и уговорами, что

бедняга всё равно вынужден был всякий раз сдаваться. Не

помогла и папина шутка по поводу неиссякаемого винного

рога изобилия. Торжества шли под лозугом «Ты меня ува-

жаешь?». Кончилось это тем, что папин киевский домашний

врач доктор Пинес приводил его в относительную норму

почти два месяца.

Успешное шествие «Транзитных пассажиров» по стране

в корне изменило материальное положение нашей семьи.

Управлением защиты авторских прав (УЗАП) в конце каж-

дого месяца на папин счёт переводились авторские гонорары

от сборов со спектаклей. И всякий раз, получая очередную

порцию, папа, перефразируя известное выражение, торже-

ствующе произносил: «Бог дал день, Бог даст тыщу!». Семья

теперь могла себе позволить поехать к морю, а родители – на

курорт полечиться. Мы дважды дикарями побывали в Ялте,

папа, мне помнится, ездил в Ессентуки и Хосту, а маму,

обычно, брал с собой дядя Женя либо в Кисловодск, либо в

Рузу – Дом творчества Союза композиторов. Поскольку дядя

Женя всегда очень следил за своим здоровьем, то в эти по-

В. Золотаревский

ездки он брал с собой огромный несессер с медикаментами.

Весь стол в его комнате заваливался всяческими крайне не-

обходимыми лекарствами. Поэтому на одном из обязатель-

ных капустников в Рузе однажды прозвучали такие строчки:

Снова приедет Жарковский с сестрой,

Вновь захламит он свой стол ерундой...

Я всегда с большим нетерпеньем ожидал приезда родите-

лей из южных краёв по двум причинам. Вопервых, я ску-

чал, а вовторых, они всегда привозили с собой оттуда всякие

диковинные плоды: алычу, орехи, хурму, каштаны и, самое

главное, краснобокие замшевые персики. Вынужден скорого-

воркой проговорить, вернее, коснуться некоторых жизненных

вех дяди Жени, этого требует канва повествования, а главное

о нём ещё впереди. Итак, в 1952 году дядя Женя женится

(пардон за каламбур) на Свете – Светлане Николаевне Ми-

хайловской (1928). В начале 1953 года Жарковские въехали

в шикарную четырёхкомнатную квартиру композиторского

кооператива на улице Огарёва. А летом того же года дядя

Женя снял большую дачу под Звенигородом в живописней-

ших местах Подмосковья, заслуженно называемых русской

Швейцарией, и пригласил всех нас провести вместе с ними

летний месяц. Но всё по порядку. Мы ехали впервые в жиз-

ни в отдельном купе. И это уже был праздник. Осваивание

вагонных тамбуров и туалета, прыгание с полки на полку,

поедание разной вкусной, взятой с собой снеди, да что там

говорить! А чего стоили остановки поезда, когда можно было

выскочить из вагона в растянутых на коленях трикотажных

спортивках (при этом я ощущал себя, чуть ли не членом союз-

ной сборной) и купить у толпившихся тёток горячей картош-

ки и домашних солений или свежих ягод и первых яблок сор-

та «белый налив». На худой конец, можно было ограничиться

и жареными семечками «конский зуб», которые продавались

из какихто нереальных гранёных стаканчиковнапёрстков.

Делалось всё это наспех, с оглядкой на суровых проводниц. А

как хорошо спалось на верхней полке! Родители видели, что

нам хорошо и удовлетворённо улыбались. Утром я проснул-

Щемящая радость воспоминаний

ся, и после обычных утренних процедур и чая с картонными

галетами занял исходные позиции, прижавшись лбом к окну,

в ожидании Москвы. Прибыли. Зазвучала песня Покраса на

слова ЛебедеваКумача «Утро красит нежным светом...». Нас

встречал дядя Женя и его водитель Николай, как потом ока-

залось, это был отец Светы – профессиональный водитель.

Дядя Женя, недавно купивший машину марки «Победа»,

никак не решался сесть за руль. Когда же мы вошли в их

квартиру, по крайней мере, я испытал шок! В те годы, годы

массового коммунального сожительствования, такая кварти-

ра казалась земным раем. Я знаю, что разрешения на стро-

ительство этого жилищного кооператива добился его предсе-

датель выдающийся советский композитор Исаак Осипович

Дунаевский. Тогда это могло удасться только ему – автору

музыки к любимым фильмам кремлёвского вождя. Шикар-

ная передняя, едва ли не большая по площади наших двух

комнат на Прорезной, со встроенным гардеробом, из которой

можно было попасть напрямую в кабинет, спальню, кухню и

места общего пользования, а длинный узкий коридор прямо

из передней вёл в огромную гостиную и детскую комнату. Нас

встретила Светлана – яркая, красивая женщина, пышущая

какимто весёлым здоровьем, и Зинаида Сергеевна, родная

сестра Николая Сергеевича отца Светланы, которая вела

всё домашнее хозяйство. Перезнакомившись, первонаперво

нам предложили надеть домашние тапочки (пришлось по-

стигать эту науку), затем, оставив наши дорожные вещи в

передней, нас повели на экскурсию по квартире. Света, как

опытный гид начала с мест общего пользования. Сверкаю-

щая зеркалами и белоголубой глазурью изразцов большая

ванная комната была оборудована помимо собственно ван-

ной и размашистым фаянсовым умывальником. По этому по-

воду вспомнились строчки В.В.Маяковского:

Это белее лунного света,

удобней, чем земля обетованная,

это да что говорить об этом,

это ванная.

В. Золотаревский

А ещё слева от входа стояло какоето для меня совершен-

но незнакомое устройство, напоминающим диковинный

унитаз. Света покрутила хромированные вентили, и оттуда

игриво забила горизонтальная струйка. Мне объяснили, что

это и назвали смешным словом – биде. У меня сложилось та-

кое впечатление, что мои родители эту штуку тоже увидели

впервые. Рабочекрестьянское государство легко обходилось

без подобного рода излишеств. Тут же дядя Женя рассказал,

что вопрос установки в квартирах биде разделил членов ко-

оператива на две неравные части. Большинство, как и сле-

довало ожидать, были против, но меньшинство, куда вошла

вся музыкальная элита, оказалось решающим, мотивируя

тем, что музыка должна быть чистой со всех сторон. Извест-

ный острослов – композитор Сигизмунд Кац прокомменти-

ровал эту ситуацию коротко: «Друзья познаются в биде».

Туалет, стены которого были выложены голландским кафе-

лем, был оборудован большим встроенным в заднюю стенку

шкафом. Кухня оказалась не очень больших размеров, тем

не менее, в ней разместился стол с четырьмя табуретками,

посудный навесной шкаф, огромный холодильник «Зил»

и газовая плита, что после примусов и керогазов казалась

просто чудом. Зажжённые горелки светились заворажива-

ющим голубоватым светом, испуская с лёгким шелестом об-

лизывающее дно кастрюли пламя. Кстати, пока мы не ушли

из кухни, я должен сказать, что тогда я впервые в жизни ел

сосиски. Затем нас завели в спальню, обставленную мебе-

лью из орехового дерева. Два шкафа во всю стену, две ши-

рокие деревянные кровати, две прикроватные тумбочки и у

окна трюмо с пуфиком. Постель прикрыта небесноголубого

цвета атласными китайскими покрывалами с набивным се-

ребряным рисунком, а на окнах такого же цвета гардины,

подвязанные парчовыми поясами с золотыми кистями. Ну,

чистый ампир! Это мне показалось пределом роскоши, ведь

я ещё не бывал ни во дворцах, ни в богатых музеях. Кабинет

находился рядом со спальней. Все четыре стены были до по-

толка уставлены книгами. Посреди кабинета стоял концер-

тный рояль фирмы «Стейнвей», заваленный нотами. У окна

огромный письменный стол с резными тумбами и креслом, а

Щемящая радость воспоминаний

в низкой нише, врезанной в книжные полки, раскинулся ди-

ван, который позднее неоднократно будет подставлять мне

своё мягкое нутро во время моих командировочных наездов

в Москву. Гостиная запомнилась не только своей роскошной

мебелью, но, главным образом, стоящим в пузатом серванте

царским столовым сервизом на 12 персон. Причём, царским

– это не фигура речи, как сейчас любят говорить, а действи-

тельно, это был сервиз с царскими вензелями из саксонского

фарфора «голубые мечи». Детская, которая тогда была госте-

вой комнатой, мне никакими особенностями, будоражащи-

ми воображение, не запомнилась. Я так подробно остановил-

ся на описании квартиры дяди Жени лишь только потому,

что это уж очень сильно отличалось от условий, в которых

жили мы и всё наше окружение. Как ни странно, это оказа-

лось одним из самых ярких впечатлений моего детства. Не-

сколько дней спустя, мы поехали с Жарковскими на дачу в

Звенигород, который находился в 50 километрах от Москвы.

Красоты этих мест чудесным образом расположились на по-

лотнах И.И.Левитана, А.К.Саврасова, И.Е.Репина и многих

других великих русских живописцев. А для детей там было

сказочное раздолье. Купанье в речке, прогулки по благоу-

хающим лугам и неистощимые домашние затеи. Компания

подобралась весёлая и горазда на всякие выдумки. Иногда

в этом принимали участие и взрослые, намеренно создавая

интеллектуальный фон нашим игрищам и забавам. Роди-

тели затевали с нами постановки шарад. Придумывалось

слово, которое разбивалось на значащие слоги, и потом эти

слоги и задуманное слово в целом разыгрывались весёлы-

ми сценками, а зрители должны были отгадать, какое слово

разыгрывалось. Обычно мы делились на две команды. Во

главе одной стоял папа, а другую возглавляла мама или

дядя Женя. Но им удавалось както так нами руководить,

что мы были уверенны в том, что почти всё мы придумали и

разыграли сами. Запомнилось слово «метрдотель», которое

разбили на три слога метр+дот+ель. Очень смешно папа

изображал метрдотеля ресторана, улаживающего конфликт

с капризными клиентами. Часто играли в «наборщика». Из

букв одного длинного слова нужно было составлять другие

В. Золотаревский

слова. Побеждал тот, у кого слов оказывалось больше. Тут

не было равных дяде Жене, за ним, наступая на пятки, шла

мама, а мы – дети пасли, как говорится, задних. Света в

этих играх обычно участия не принимала. А мы боролись

всерьёз. Недалеко от нас находилась дача академика Пе-

редерия – выдающегося мостостроителя. По субботам и вос-

кресеньям там собиралась «золотая молодёжь». У Андрея

сына академика была машина «Москвич», что в то время

даже для детей таких знаменитых родителей было в дико-

винку. Иногда эта машина выскакивала из ворот дачи, как

чёрт из табакерки, и носилась по посёлку, выделывая пи-

руэты, явно противоречащие правилам дорожного движе-

ния. Из дома, в котором они собирались, звучала манящая

совершенно незнакомая джазовая музыка, слышны были

взрывы смеха, громкие крики, а порой и пьяная ругань. Нас

мучило любопытство, но мы вынуждены были оставаться

на почтительной дистанции. Однажды к ним на «козликах»

ГАЗ67 приехала милиция, и всех увезли. По слухам на этой

даче произошла поножовщина со смертельным исходом. Я

ходил, задыхаясь от нахлынувших чувств, связанных с эти-

ми событиями, и даже чувствовал себя, в какойто мере, их

участником. А уже в Киеве прочитал статью Б.Протопопова

и И.Шатуновского «Плесень», которая вышла в «Правде» в

ноябре 1953 года. В ней шёл разговор о праздношатающей-

ся молодёжи, детях известных и обеспеченных родителей,

восхваляющих чуждые простому советскому человеку за-

падные ценности, одевающихся по зарубежным журналам

и предпочитающих советской музыке музыку тлетворного

запада. В те годы звучал гневный лозунг или, как теперь

говорят, слоган:

Сегодня ты играешь джаз,

А завтра Родину продашь.

На самом деле это было начало широкой и разнузданной

кампании по борьбе со стилягами – молодыми людьми, ко-

торым, благодаря родителям, выезжающим иногда заграни-

цу из затхлого советского бытия, удалось заглянуть в приот-

Щемящая радость воспоминаний

крывшуюся щёлку и глотнуть немного свежего воздуха. Но

борьба с ними развернулась нешуточная. По городу ходили

народные дружинники, и ловили, так называемых, стиляг,

обрезали их набриолиненные коки волос и разрезали брю-

кидудочки. Такие были времена.

Както на выходные дни к Жарковским в гости приеха-

ла Светина двоюродная сестра Таня со своим мужем. Таня

была ослепительной красавицей, я просто не мог оторвать от

неё глаз и тайно мысленно её преследовал. Много лет спу-

стя, когда мы встретились вновь, её внешность мне уже не

показалась такой безупречной. К тому времени у меня было

с кем сравнивать. А её мужем был известный детский писа-

тель Иосиф Дик (19221984), который вернулся с Войны без

обеих кистей рук и одного глаза. Но назвать его инвалидом

просто не поворачивался язык. Это был человек полон жиз-

ни, управляющийся своими культями во всех жизненных

ситуациях без посторонней помощи им же придуманными и

изготовленными приспособлениями. Я видел, как он пишет,

вмонтированной в протез ручкой, я был свидетелем, как он

ловко управлялся с бутылкой, разливая напитки соседям по

столу. Но самым потрясающим было наблюдать, как он во-

дит машину. Иосиф предложил нам прогулку на машине по

лесу. Вместо рулевого колеса у него был установлен диск с

отверстиями под культи, на рычагах переключения передач

и сцепления специальные кольца. Управлял машиной он

настолько непринуждённо, успевая при этом разговаривать

с сидящими рядом и петь, что было ощущение, будто маши-

на, с лёгкостью минуя встречающиеся деревья, управляется

сама. Его пример позволил мне сформулировать для себя

простую жизненную истину: в человеке всегда достаточно

сил, чтобы преодолеть даже самое тяжкое, если найти убеди-

тельный стимул, а таким стимулом может быть сама жизнь.

Но всё имеет начало и конец. У родителей закончился

отпуск, вернее у мамы, поскольку папа, как свободный ху-

дожник, имел не только ненормированный рабочий день,

но и нерегламентированный отпуск. Мы вернулись в Киев,

и каждый занялся своими делами. Мама погрузилась с го-

ловой в проблемы общественного питания, папа продолжил

В. Золотаревский

калёным железом сатиры и юмора выжигать всяческие не-

достатки, Ира окунулась в гущу студенческих событий, а я

со товарищи впустую расходовал энергию и остатки лета.

Наш дом попрежнему, как магнит, притягивал Ириных и

моих друзей и друзей наших родителей. В эти годы у нас

часто бывали Скоморовские, Томашевские, Кржепицкие,

Коганы, Бергольцевы, Соболи, Марочка Каган и Мифа Бо-

гославская, речь о которых ещё впереди. Застолья были

скромными: водочка, винегрет, картошка и селёдочка, а по-

зже ассортимент расширился появлением салата оливье и

жареной в луке печёнки. А к чаю обычно в зависимости от

времени года и настроения мамы были тающие во рту кор-

жики, хрусты в сахаре или, так называемый, сочный сливо-

вый «витин» пирог. До сих пор память сохранила вкус мами-

ных кулинарных творений.

Папа с Синёвым закончили работу над «Транзитными пас-

сажирами» и, как заправские сбытовики, продуманно и пла-

номерно стали предлагать свою пьесу театрам. Параллельно

папа продолжал сотрудничать с периодическими издания-

ми. В Москве он познакомился, уж не помню как, с молодой

испанисткой Майей Абезгауз, которая предложила сделать

переводы двух пьес Лопе де Вега. Она делала подстрочник

с необходимыми языковыми комментариями, а папа по под-

строчнику делал поэтический текст, максимально приближая

его к оригиналу. Для этого пришлось знакомиться с особен-

ностями литературного испанского языка, перечитать пьесы

Лопе де Вега, уже переведенные к тому времени на русский

язык, и всю критику по литературному наследию великого ис-

панского драматурга. В результате двухлетней работы были

сделаны переводы двух пьес, которые никем и никогда ещё не

были переведены на русский язык: «Валенсианские безумцы»

и «По мостику Хуана». Пьеса «Валенсианские безумцы» в па-

пином переводе много лет шла на сценах театров страны. В

частности, я обнаружил последнее сообщение в Интернете о

том, что эта пьеса была поставлена Константином Райкиным в

1990 году. Так часто бывает в жизни, что творческое наследие

намного переживает автора, а в данном случае ещё и перевод-

чика.

Щемящая радость воспоминаний

Осенью 1953 года к нам по дороге из Инты в Москву заехал

Люся Каплер, приятель молодости моих родителей, бывший

«чипыстановец». Я помню, что за столом сидел очень симпа-

тичный коренастый мужчина с измождённым широким лицом.

Его голову венчала непокорная пышная шевелюра. Говорил,

главным образом, он и его слушать можно было бесконечно.

Алексей Яковлевич Ка-

плер (19041979), выда-

ющийся советский кино-

драматург, автор таких

фильмов, как «Ленин в

Октябре» и «Ленин в 1918

году» имел неосторожность

на приёме в Кремле в 1942

году познакомиться с юной

Светланой

Сталиной.

Вспыхнул бурный и траги-

Алексей Яковлевич Каплер ческий роман, подробности

которого всем известны, а

потому без ущерба для повествования, я их опускаю. Стали-

на не обрадовала перспектива стать тестем еврея, и он от-

правил несчастного влюблённого на десять лет (5+5) подаль-

ше от Москвы под Воркуту. Не помогло ни то, что Каплер к

тому времени был обладателем Ордена Ленина (1938), ни

даже то, что он был лауреатом Сталинской премии первой

степени (1941). И вот загадка: где вершатся людские судь-

бы? Там в Инте, в «Отдельном лагерном пункте №5» Люся

Каплер встретился с будущим мужем Иры – Маратом Бер-

ковским. В рамках кампании по борьбе с «безродными кос-

мополитами» высасывались из пальца дела антисемитской

направленности. Марат – студент первого курса Киевского

Киноинженерного института, получивший в 1949 году 5

лет, как участник сионистского заговора (а надо сказать, что

участники этого самого коварного заговора познакомились

друг с другом лишь на суде), отбывал свой срок на строи-

тельстве очередной шахты в Инте. Туда же в 1950 году при-

был по этапу ЗК №... Каплер. В тех условиях землячество

(оба киевляне), да ещё подкреплённое национальным един-

В. Золотаревский

ством, так или иначе, соединяло людей, даже несмотря на

разницу в возрасте и уровень жизненного и интеллектуаль-

ного кругозора. Они много свободного времени проводили в

разговорах вместе и Марат, раскрывши рот, слушал инте-

реснейшие истории из жизни кинематографа более опыт-

ного товарища по несчастью. Вернувшись в мае 1953 года в

Киев, Марат познакомился с Ирой. Он вместе с мамой жил

тогда у Марьямовых на улице Пушкинской. Марьямов Иса-

ак Яковлевич (1899 – 1964), дядя Изя – мамин дядя (род-

ной брат бабушки) работал снабженцем на кинофабрике.

Его жена – Генриетта Григорьевна (1901 – 1969), тётя Гутя,

была домохозяйкой. Их дети – Ива и Юра – мои тётя и дядя

соответственно. Сегодня Ива живёт в ТельАвиве, а Юра –

пока в Москве. Пишу пока, потому что как раз сейчас Юра и

его жена Наташа оформляют (давно надо было) свой отъезд

в Америку, где живёт сын Наташи. Какоето время после

войны с Марьямовыми жила Ася Григорьевна Копыленко

(19031972) – родная сестра тёти Гути, мать Марата. Дядя

Изя и тётя Гутя внешне представляли собой весьма комич-

ное зрелище – высоченный и какойто остроугольный, как

михалковский дядя Стёпа, Изя и маленькая кругленькая,

обтекаемая, как гоголевская Коробочка, Гутя.

Исаак Яковлевич и Генриетта Григорьевна Марьямовы

Щемящая радость воспоминаний

Это были очень милые и душевные люди. Жили матери-

ально они довольно стеснённо, но когда бы я к ним ни прихо-

дил, меня всегда первонаперво сажали за стол и кормили,

а на десерт был знаменитый компот тёти Гути и коржики.

Марьямовский дом славился своей доброжелательностью и

гостеприимством. Ива помогала мне с английским, а Юра

давал мне переписывать свои старые сочинения, отличаю-

щиеся, очевидно, высокой художественностью, что и приве-

ло его, в конце концов, в литераторы. Пока тётя Гутя вос-

питывала детей и создавала в доме патриархальный уют,

дядя Изя разъезжал по своим снабженческим командиров-

кам, выбивая фонды и дефицитные материалы для кинофа-

брики, но, попадая в Москву, они с дядей Женей (тогда он

ещё был холостяком) пускались во все тяжкие и отрывались

с девочками по полной программе. Мне рассказывал дядя

Женя, что у них это называлось – пошалить. Учитывая пре-

восходство дяди Изи в возрасте, как старшего в клане, папа

в шутку называл его «архипархом», а его служебные поезд-

ки – «гастроли архипарха».

В 1954 году Ира успешно окончила Киевский институт

народного хозяйства и получила назначение в Донецк. К

тому времени они с Маратом уже женихались на полную

катушку, и даже была назначена на ноябрь дата их брако-

сочетания. Но судьбаиндейка творила своё чёрное дело в

октябре Ире было предписано явиться по месту назначения

в Донецк. Папа поехал вместе с ней, чтобы первое время

поддержать ребёнка помочь с поиском жилья и просто на

всякий случай. Но тут фортуна, что называется, неожидан-

но проявила свою благосклонность. Место, предназначенное

Ире, оказалось уже занятым и ей дали открепление. Через

два дня они счастливые вернулись домой.

Вскоре в Киев проведать сестру приехал Люся Каплер,

и родители вновь встретились с ним. Они рассказали, что

тот самый Марат, с которым он коротал эти жуткие годы в

ГУЛАГе, вотвот станет мужем их дочери. Каплер лестно

отозвался о женихе и даже прислал Ире и Марату поздра-

вительную телеграмму. В дальнейшем мы его видели толь-

ко на телевизионном экране в качестве замечательного ве-

В. Золотаревский

дущего передачи «Кинопанорама». Но жизнь всегда полна

неожиданностей. На днях мне позвонил человек и предста-

вился Анатолием Алексеевичем Каплером. Он живёт в Дюс-

сельдорфе, а узнал о моём существовании от нашего общего

доброго знакомого Георгия Пакмана. Разговор длился боль-

ше 40 минут, и нам никак не хотелось его завершать. Мы

договорились о встрече в Кёльне, тем более что Анатолий

сам водит машину, несмотря на свой солидный возраст (82).

И, чтобы завершить тему, связанную с именем Каплера, пе-

рескажу историю, которую поведал мне по телефону Анато-

лий. Когда А.Каплера посадили, сразу же из титров филь-

мов исчезла его фамилия. Режиссёр обоих картин Михаил

Ромм автоматически становился единственным автором и

получателем гонорара за двоих. Но после возвращения Ка-

плера в Москву выяснилось, что Ромм открыл отдельный

счёт на имя Каплера и перечислял туда все до копейки

деньги, причитающиеся ему, как сценаристу. Эта сумма –

более ста тысяч рублей позволила Алексею Яковлевичу до-

статочно быстро вписаться в непростую московскую жизнь.

Однако вернёмся вновь в пятидесятые годы. Как и было

запланировано, Ира и Марат стали мужем и женой 21 но-

ября 1954 года. Наш теремтеремок пополнился ещё одним

симпатичным молодым человеком. Он настолько легко и

естественно вписался в нашу семью, что никого не удивило,

когда однажды он, немного перепив, торжественно провоз-

гласил: «Тёща – это человек!».

В 1956 году я закончил середнячком школу. Надо сказать,

что папа и мама, как и в случае с Ирой, не слишком участ-

вовали в моём учебном процессе, зато и хвастаться им было

нечем. В институт не поступил (очень мешала пятая графа),

пришлось идти в вечерний техникум и поступать на работу.

Я пришёл учеником слесаря на завод, где всего девять лет

назад директором был папа, и совершенно незаслуженно

получал к себе особое отношение всех – от рабочих и до руко-

водства, греясь в лучах доброй памяти людей о папе. О нём

говорили только хорошее, искренне и, разумеется, теперь

совершенно бескорыстно. Я радовался, гордился и старался

не подвести. Придя домой, пересказывал всё папе, а он, как

Щемящая радость воспоминаний

обычно фыркал, скромно отводя глаза, но я видел, что ему

это было тоже приятно.

В сентябре 1957 года неравновеликими усилиями Марата

и Иры на свет божий был произведен Дима, он же Влади-

мир Маратович, внукпервенец. Любимец дедушки и бабуш-

ки. Теремтеремок разрастался. У папы теперь для работы

оставались только поздние вечерние часы. Мама, прибегая

с работы, сразу подключалась к обихаживанию внука. Но

все трудности, возникшие в связи с появлением нового че-

ловечка, с лихвой компенсировались у наших родителей

чувством любви и нежности к этому маленькому существу.

Когда привезли Димочку из роддома, начался нескончае-

мый поток приветствий. Наибольшее впечатление произвёл

приход Юрия Петровича ДольдаМихайлика друга Мароч-

ки Каган, который заранее оговорил своё кумовство и, соот-

ветственно, приоритетность в выборе подарка.

Юрий Петрович ДольдМи-

хайлик (19031966) известный

украинский писатель, драма-

тург и публицист, автор, пожа-

луй, самой популярной в пяти-

десятые – шестидесятые годы

остросюжетной трилогии о раз-

ведчике Григории Гончаренко

(он же Генрих фон Гольдринг).

Спустя много лет Юрий Петро-

вич познакомил нас со своим

младшим братом, который был

Юрий Петрович

прямым прототипом Григория

Дольд-Михайлик

Гончаренко, и вся основная сю-

жетная канва книги списана с событий его жизни военных

лет. C ним случилась достаточно банальная история. После

напряжённейших лет в логове врага он возвращался домой.

Когда он ужинал в привокзальном ресторане, к нему при-

стал пьяный фронтовик, который оскорбил его, обозвав ты-

ловой крысой. И тут, как ни странно, у опытного разведчика

сдали нервы, и он выстрелил в обидчика. Отсидев десять

лет, он теперь жил в Харькове и работал токарем на ХТЗ.

В. Золотаревский

100

По первому, самому известному роману трилогии «И один

в поле воин» в 1960 году на киностудии им. Довженко был

снят фильм «Вдали от Родины», который побил все рекор-

ды популярности и стал безоговорочным лидером проката.

С Юрием Петровичем поддерживались тёплые отношения

все годы вплоть до его кончины. Были встречи у нас дома,

у него на даче и даже совместные выезды на его катере на

рыбалку.

Но вернёмся к появлению у нас нового члена семьи. Юрий

Петрович заехал на своей новой «Волге» к нам во двор и сни-

зу настойчиво просигналил (тогда это ещё было возможно),

а, убедившись, что мы дома, втащил в квартиру с помощью

своего водителя детскую коляску, наполненную бутылками

коньяка, конфетами и фруктами. Как водится, были про-

изнесены цветистые тосты во здравие новорожденного, его

родителей, бабушки и дедушки. После очередной порции

коньяка стало ясно, что Юрий Петрович притомился, и Ма-

рочка увела его к себе, благо она жила этажом выше нас. У

Иры хранится книга Юрия Петровича «И один в поле воин»

с дарственной надписью: «Ире и Марату, с уважением от

кума и автора. Юрий Дольд».

Здесь мне хотелось бы сделать паузу в моём относительно

последовательном повествовании и переключить ваше вни-

мание на моих родных дядьёв – дяде Шуре и дяде Жене.

Щемящая радость воспоминаний

101

Александр Яковлевич

Строев

В. Золотаревский

102

Папин брат – дядя Шура, Александр Яковлевич Строев

(Золотаревский) родился в 1904 году, как и папа, в Черкас-

сах. Но прежде, чем вкратце изложить страницы его яркой

биографии, хочу несколько слов сказать о том, каким он за-

помнился мне. Это был скромный человек невысокого роста

и субтильного телосложения, с мягкими манерами и тихим

голосом. При этом он обладал твёрдым характером и непо-

колебимой принципиальностью. Узкое лицо с глубоко поса-

женными внимательными карими глазами и распадающей-

ся шевелюрой, которую он, скорей всего непроизвольно, во

время разговора иногда приводил в порядок растопыренной

пятернёй. Обладая широким интеллектуальным кругозо-

ром, дядя Шура был интереснейшим собеседником. Его лю-

бовь, забота и нежность по отношению к жене тёте Кларе

и дочкам Гале и Наташе ощущались во всех поступках и

просто в общении с ними. Но главным в его жизни была ра-

бота, причём работа на советском идеологическом фронте,

где шаг вправо – шаг влево и, как поётся в песне «вот пуля

пролетела и ага...». Отдохновение он находил только в се-

мье или занимаясь своими любимыми хобби – нумизмати-

кой либо прогулкой по диапазонам коротковолнового ради-

оприёмника. В свободное время он мог часами перебирать

свою коллекцию монет, сопоставляя даты и геральдические

символы, отображающие тот или иной период истории. Ну а

глубоким вечером он уединялся со своим другомрадиопри-

ёмником и, пробиваясь сквозь глушилки и гуделки, пытал-

ся слушать разные «вражеские голоса».

С 1920 года ещё в Черкассах дядя Шура активно вклю-

чился в комсомольскоую деятельность. Тогда же он сменил

свою фамилию на псевдоним – Строев. Это было принято в

рядах партийнокомсомольского актива. Вскоре Александр

Строев стал руководителем губернского отделения КСМУ. В

1924 году его направили в Киевский губком комсомола, где

через два года он вступил в ряды ВКПБ. С этого времени и

в течение пяти лет он работал редактором молодёжных га-

зет в Киеве и Одессе, где в 1931 году познакомился со своей

будущей женой Клавдией Михайловной Колкер (19101975)

– тётей Кларой. В 1931 году дядю Шуру назначили заведую-

Щемящая радость воспоминаний

103

щим отделом образования ЦК ВЛКСМ и он перебрался в Мо-

скву, где на протяжении пяти лет совмещал эту должность

с работой главного редактора газеты «Пионерская прав-

да». Как ещё один штрих к образу Александра Яковлевича

Строева, я процитирую маленький отрывок из воспомина-

ний внучатого племянника дяди Шуры Виктора Калихов-

ского: «В разгар сталинских репрессий А.Я. имел мужество

начать публикацию в “Пионерской правде” повести А. Гай-

дара “Судьба барабанщика”. Повесть эта была адресована

не только детям, но и взрослым – в те годы любой человек,

который маломальски умел читать между строк, понимал,

что герой повести – юный барабанщик, отец которого отбы-

вает срок наказания за какието мнимые “преступления”,

сын репрессированного. Как рассказывал мне А.Я., через

какоето время после начала публикации ему позвонили из

ЦК и «посоветовали» публикацию прекратить. А.Я. возра-

зил, что повесть вызывает большой интерес у юных чита-

телей, и, что он лично не видит в ней ничего крамольного.

Таким образом, удалось продлить публикацию повести, но,

к сожалению, ненадолго».

С 1938 года аспирантура в Московском библиотечном ин-

ституте. К тому времени дядя Шура и тётя Клара уже шесть

лет жили в гражданском браке. Тогда в этом не было ничего

необычного. У них появились две дочурки Галя (1935) и

Наташа (1938). Припомнился эпизод, рассказанный мамой

много лет спустя. Папа после освобождения из мест предва-

рительного заключения, где провёл страшных полтора года,

приехал в Москву, чтобы поделиться с братом своим горьким

опытом и всем ужасом происходящего в стране. Но, увидев

слёзы в глазах дяди Шуры и его умоляющий взгляд, обо-

рвал свой рассказ на полуслове и больше, помоему, никогда

не возвращался к этой теме. Это для дяди Шуры было насто-

ящим крушением идеалов. Конечно, он не мог не знать, не

мог не видеть того, что происходило рядом в Москве, но это

же были враги народа, а тут родной брат и – немецкий шпи-

он. Нет, этого, конечно же, не могло быть! И потому впол-

не естественно, что, в конце концов, во всём разобрались, и

Изю освободили. Вот в такой зашоренности, базирующейся

В. Золотаревский

104

на искренней вере партии и правительству молодого госу-

дарства, жила преобладающая часть населения СССР. Уже

в 1940 году здравомыслящим людям становится совершенно

ясно, что страна стоит на пороге войны с Германией. Много-

опытный дядя Шура оформил семейные узы с тётей Кларой

для того, чтобы, если бы война всё же началась (участие в

ней было само собой разумеющимся), жена и дети могли бы

получать аттестат, как семья фронтовика. В 1941 году дядя

Шура ушёл добровольцем на Войну. С Третьи Украинским

фронтом, ранее называемым ЮгоЗападным, он прошёл

всю Войну и демобилизовался в чине майора лишь в 1946

году в связи с назначением на должность главного редакто-

ра журнала «Вожатый».

Дядя Шура и девочки, 1945 год

В 1948 году страна широко отмечала тридцатую годовщи-

ну образования комсомола и в связи с этим многие комсо-

мольцыветераны были отмечены высокими правительст-

венными наградами. В том числе Орден Ленина получил и

дядя Шура. Тут нужно отметить, что дядя Шура никогда не

надевал свои ордена и медали, а их было немало.

Щемящая радость воспоминаний

105

Дядя Шура, 1949 год

В. Золотаревский

106

Тетя Клара, 1949 год

Щемящая радость воспоминаний

107

С 1953 года и практически до конца своих дней дядя Шура

работал редактором отдела фантастики и приключенческой

литературы издательства «Молодая гвардия».

Но в последние годы, в связи с ухудшением здоровья, он

не мог ежедневно ездить в издательство и продолжал рабо-

тать с авторами уже дома. Тётя Клара со свойственным ей

радушием и обаянием встречала подопечных дяди Шуры,

кормила их, а иногда в паузах даже занимала милыми свет-

скими беседами.

Долгие годы дядю Шуру связывала творческая дружба с

такими маститыми авторами в этом жанре, как: Ю.Семёнов,

А.Ваксберг, братья Вайнеры, Л.Шейнин, А.Адамов и др. До

1953 года мы, приезжая в Москву, всегда останавливались

в квартире у Строевых во 2ом Обыденском переулке, где,

несмотря на тесноту, нам всегда были рады.

В 1966 году дядя Шура и тётя Клара вместе с Наташей и

её мужем – Мишей Гитлевичем переехали в Останкино, а

несколько раньше новую квартиру в Сокольниках получили

Галя, её муж – Миша Хенкин и их дочка Леночка.

Тётя Клара была родом из Одессы. И всё, что можно было

воспринять от этого происхождения, ей удалось впитать в

себя. Это лучистые глаза и солнечная улыбка, неповтори-

мый одесский юмор и необычайная лёгкость характера,

очаровательная восторженность и мягкое грассирование.

Единственное, как мне казалось, что её отличало от своих

земляков, это полное отсутствие практической хватки и не-

защищённость от внешних невзгод. Но даже и в этом был

какойто дополнительный шарм. Мне очень нравилось, как

дядя Шура обращался к ней. В зависимости от ситуации

либо «доця», намекая на то, что был старше на шесть лет,

либо – «старшая», поскольку младшими были их дочки.

После Одесского экономического техникума Клавдия Ми-

хайловна окончила в Москве «Плехановку» и долгое время

работала экономистом на кинокомбинате. Во время Войны

семья эвакуировалась в Башкирию, где тётя Клара, имея

на руках двух маленьких девочек, чтобы прокормиться, вы-

нуждена была работать в поле, что оказалось ей просто не

по силам. В результате – тяжёлое осложнение на сердце и

В. Золотаревский

108

неутешительный диагноз – мерцательная аритмия на фоне

стенокардии. И это в 33 года. Но, благодаря неиссякаемому

жизненному оптимизму, она никогда не была в тягость сво-

им близким. Клавдия Михайловна ушла из жизни в 1975

году. Дядя Шура не представлял себе жизни без тёти Клары

и пережил её всего на год.

Александр Яковлевич скончался в мае 1976 года.

Я очень любил и люблю эту семью.

Щемящая радость воспоминаний

109

Евгений Эммануилович

Жарковский

В. Золотаревский

110

Мамин брат – дядя Женя, Евгений Эммануилович Жар-

ковский (1906 – 1985) родился, как и мама, в городе Киеве.

Почемуто о дяде Жене мне трудно начать рассказ. Вот уже

битый час я сижу и пытаюсь найти нужную схему повество-

вания и подходящие слова, но это оказывается не так просто.

В моей памяти всплывают два его внешних образа. Первый

– это блестящий морской офицер и второй – импозантный

преуспевающий композитор. Последние годы он мне внеш-

не напоминал Василия Меркурьева в роли академика Нес-

тратова из фильма «Верные друзья». Ему всегда удавалось

какимто чудом сохранять величие облика даже в домашнем

халате. На самом деле, это был крупный холёный рыже-

ватый мужчина с удивительно красивыми длиннопалыми

кистями рук, переливающимися золотистым пушком волос.

В этом человеке причудливо слилось множество талантов.

Он был прекрасным композитором, одним из лучших среди

собратьев по профессии пианистом, хорошим, как бы сейчас

сказали, менеджером и блестящим оратором. Кроме того, он

не был обделён и литературным дарованием. Дядя Женя

с лёгкостью выстреливал забавные стихотворные экспром-

ты и писал яркие статьи о музыке и музыкантах. Он был

человеком сдержанных чувств. Как видно все заложенные

природой эмоции ему удавалось растратить на холостяцких

гульках, на которые он был большой мастак.

Однако в его жизни была настоящая любовь, которую

дядя Женя сохранил до конца своих дней – любовь к сво-

ей сестре Риточке, нашей маме. И это было понастояще-

му трогательно. К нам же он относился породственному –

тепло и дружелюбно. Но в отражённых лучах его любви к

маме иногда грелись и мы. О его тревоге и заботе о маме во

время Войны я уже писал. Кроме того, после войны он неод-

нократно брал маму с собой на курорт (Минеральные воды)

или на отдых в композиторские дома творчества. Мама рас-

сказала забавный случай. Однажды, когда они отдыхали в

Рузе, туда привезли иранскую делегацию, которую возглав-

лял шах Ирана – Мохаммед Реза Пехлеви. Это был один

из его государственных визитов в СССР. Нашим руково-

дителям захотелось показать, как замечательно отдыхают

Щемящая радость воспоминаний

111

творческие работники. Его водили от коттеджа к коттеджу

и знакомили с композиторской элитой страны. Отличился,

как всегда, записной шутник Сигизмунд Кац. Когда деле-

гация и сопровождающие подошли к его коттеджу, их на ве-

ранде встретили С.Кац и его жена. По протоколу мажордом

представил высоких гостей: «Шахиншах со своею шахинею».

Сигизмунд Кац, ни секунды не раздумывая, тоже предста-

вился: «Кацинкац со своею кацинею». Потом пришлось дол-

го объяснять шаху, почему раздался гомерический хохот.

Дядя Женя всегда очень бережно относился к своему здо-

ровью. Врачи – самые лучшие, лекарства – самые дефицит-

ные, а парфюмерия и средства гигиены – самые дорогие. От

него всегда пахло эдаким барином. Я любил бывать у них.

Там я встречался, что называется, вживую с известными пу-

бличными людьми и в частности с популярными певцами

– И.Кобзоном, Ю.Богатиковым, В.Толкуновой и др. Жарков-

ские были в дружбе с Мартинсонами, и однажды я даже иг-

рал с Сергеем Александровичем в шахматы. Это был актёр

редкого комедийного дарования, а вот с шахматами у него

было похуже.

С огромной признательностью я вспоминаю Дмитрия

Борисовича Кабалевского, который по просьбе дяди Жени

привёз изза границы для Ирочки очень дорогое лекарство.

Я с трепетом шёл в дом к живому классику, который жил

в соседнем с Женей парадном, чтобы взять этот препарат.

Дмитрий Борисович сам открыл мне дверь, провёл в каби-

нет, усадил в кресло и, угостив какимто крепким и аромат-

ным чаем, стал подробнейшим образом расспрашивать об

Ирочке. Прощаясь, он вручил мне привезенную упаковку,

категорически отказавшись взять деньги, и сказал, что,

если будет ещё необходимость, мы можем без стеснения пря-

мо обращаться к нему. Причём чувствовалось, что сказано

это было совершенно искренне.

С дядей Женей у меня связано и первое в моей жизни

посещение ресторана. Это был ресторан «Пекин», куда он

пригласил нас всех во время приезда в Москву в 1949 году.

Это было шикарно и очень вкусно. Особенно мне запомни-

лись суп с лапшой и грибами сянгу и утка «попекински».

В. Золотаревский

112

Спустя десять лет в мой очередной приезд в Москву дядя

Женя предложил мне пообедать по соседству в небольшом

ресторанчике Московского дома композиторов. Мы ели там

их знаменитое фирменное блюдо «караси в сметане». На

меня произвели впечатление не столько эти самые караси,

сколько антураж и узнаваемость сидящих рядом за столи-

ками людей.

Детство, юность и отрочество Евгения Жарковского прош-

ли в Киеве, где он в 1928 году окончил Киевский Музыкаль-

ный институт им. Лысенко. С 1929 по 1934 год он учился в

Ленинградской консерватории, которую закончил по клас-

сам фортепиано и композиции. В Ленинграде он жил в об-

щежитии при консерватории и в порядке экономии денег

готовил себе на примусе обеды. Так вот на эти самые студен-

ческие обеды повадился приходить один из преподавателей

– Петр Иванович. Женя поначалу терпел, но, когда это во-

шло в систему, он стал думать, как от него избавиться. Этой

проблемой он поделился со своим состудентом и товарищем

Никитой Богословским, который уже тогда был известен сво-

ими розыгрышами. Тот Женю успокоил и сказал: «Иди, го-

товь обед, а я ненадолго отлучусь». Вскоре он действительно

пришёл, неся взятый напрокат в аптеке скелет. Они усадили

скелет на то место, где обычно обедал Пётр Иванович, пове-

сили салфетку под челюсть и стали ждать. Наконец, со сту-

ком открылась дверь, и появился долгожданный нежелан-

ный гость. И тут Никита обратился к скелету: «Что же Вы,

Пётр Иванович, не кушаете? Ведь на Вас уже лица нет. Мы

так стараемся, но видно не в коня корм». С лёгким скрипом

дверь закрылась. Больше халявный едок не появлялся.

После завершения учёбы в Ленинграде дядя Женя перее-

хал в Москву, где вскоре познакомился с бывшей балериной

Большого театра, фамилии которой я, к сожалению, не смог

выяснить. Знаю лишь только то, что её звали Раиса Никола-

евна. Она стала первой женой дяди Жени. Но счастье было

недолгим. Она оказалась болезненно ревнивой дамой. Что

уж там между ними происходило, мне не известно, но уже

к 1940 году они не только развелись, но даже дядя Женя на

какоето время сбежал от неё из Москвы в Киев.

Щемящая радость воспоминаний

113

Мама и дядя Женя в Золотоворотском саду перед Войной

В 1943 году Е.Э.Жарковский ушёл добровольцем на Се-

верный флот, где прослужил до конца Войны. Там же он со-

здал свою визитную карточку

– песню героевсевероморцев

«Прощайте, скалистые горы».

В дни сорокалетия Северного

флота в Североморске был от-

крыт величественный памят-

ник защитникам Заполярья

в годы Великой Отечествен-

ной войны. С тех пор каждые

30 минут в записи звучат пер-

вые такты любимой песни се-

вероморцев «Прощайте, ска-

листые горы».

После Войны дядя Женя

много и плодотворно работал.

Он писал музыку в различ-

В. Золотаревский

114

ных музыкальных жанрах. Это и симфонические произве-

дения, и две оперы, и кантаты, и пять оперетт (оперетта

«Морской узел» долгое время звучала со сцен большинства

театров оперетты), и множество (более 300) песен. Их успеш-

но исполняли лучшие певцы страны: Леонид Утёсов, Клав-

дия Шульженко, Гелена Великанова, Майя Кристалинская,

Владимир Бунчиков, Людмила Зыкина, Иосиф Кобзон,

Валентина Толкунова, Юрий Богатиков и многие другие.

В 1952 году дядя Женя женился на молодой цветущей де-

вушке Свете, Светлане Николаевне Михайловской (1928).

Они въехали в новую шикарную четырёхкомнатную коопе-

ративную квартиру на улице Огарёва возле Центрального

телеграфа. В 1954 году у них родилась дочка – Елизавета,

ставшая впоследствии квалифицированным фармацевтом.

Дядя Женя и Света Жарковские, 1961 год

Дядя Женя продолжал активно работать, сочинял музы-

ку, ездил со своими любимыми исполнителями с авторскими

концертами по стране. Особенно с большой любовью и ува-

жением его встречали на базах и кораблях Военноморского

флота. В последние годы жизни дядя Женя стал непримири-

Щемящая радость воспоминаний

115

мым критиком всё чаще и чащё появляющихся на эстраде и

телевидении непрофессиональных или, в лучшем случае, по-

лупрофессиональных авторов так называемых хитов и шля-

геров. Возможно, действительно в их творчестве были какие

то нарушения строгих музыкальных канонов, но их песни

неумолимо завоёвывали сердца людей, становясь важным

эмоциональным жизненным фоном. Помню, с каким возму-

щением дядя Женя рассказывал об одном телефонном звон-

ке, свидетелем которого он стал. В приёмной руководителя

Союза композиторов СССР Т. Н. Хренникова раздался зво-

нок. Секретарь сняла трубку и услышала: «Соедините меня,

пожалуйста, с Тихоном Николаевичем. Это говорит компози-

тор Алла Пугачёва». Дядя Женя долго не мог успокоиться,

называя её всяческими малоприятными словами. Однако

время показало, что Пугачёва создала много замечательных

песен, не говоря уже о том, что её исполнительское творчест-

во на эстраде, на мой взгляд, не имеет себе равных уже на

протяжении сорока лет. В 1981 году Е.Э.Жарковскому было

присвоено звание Народного артиста РСФСР. Это было при-

урочено к его семидесятипятилетию.

Этого признания его заслуг в области советской песни, мне

кажется, он заждался, а потому, перегорев, отреагировал на

него достаточно спокойно. Осенью 1985 года Евгений Эм-

мануилович Жарковский ушёл из жизни. Мы приехали на

его похороны, где на всех произвели впечатление слова, про-

изнесенные над гробом Иосифом Давидовичем Кобзоном.

Это было сказано не формально, очень искренне и с боль-

шим уважением. После похорон уже дома нам дали понять,

что мы, не то, чтобы персоны нон грата, но и радости ни-

какой теперь от нашего присутствия никто испытывать не

будет. То ли все предыдущие годы дядя Женя преодолевал

Светино не доброе отношение к нам, то ли Светлана и Лиза

побоялись, что мы будем претендовать на чтото. Не знаю.

Но мы уехали с очень неприятным чувством. С тех пор, к

сожалению, Света и Лиза практически исчезли из нашей

жизни. Все наши попытки чтото наладить в разладившихся

отношениях разбивались об индифферентность и холодный

тон, а порой и об элементарную невежливость с их стороны.

В. Золотаревский

116

Евгений Эммануилович Жарковский

Щемящая радость воспоминаний

117

Ну, да Бог с ними. Дорогой нам образ дяди Жени от это-

го никак не может потускнеть. Жаль только, что мама по-

следние годы очень огорчалась изза такой ситуации. Хочу

завершить этот раздел папиными стихами, посвящёнными

шестидесятилетию дяди Жени.

Евгению Жарковскому – юбиляру

Не позволяет стряпать на фуфу

нелёгкое поэта ремесло.

Попробуйка из сотни тысяч слов

десяток нужных отобрать в строфу!

А братьямкомпозиторам лафа.

Будь то Шопен иль СоловьёвСедой,

сырьё у них одно: до, ре, ми, фа,

ну и естественно: соль, ля, си, до.

Крути, верти, ворочай нотный знак,

друг к дружке тычь, соединяй дугой,

но, между прочим, примени их так,

как до тебя не применял другой.

Отдельным композиторам везёт.

Кто край таёжный темой изберёт,

но даль глухую славя на века,

жуёт не мох, цыплёнка табака.

Кто вкладывает творческий огонь

души в многострадальную гармонь,

и до седин, не видя в том греха,

растягивает старые меха.

Кто город воспевает на заре,

кто свой сюжет находит во дворе,

когда квартира, так сказать, в упор

выходит всеми окнами во двор.

Бесценный клад порой зарыт, друзья,

казалось бы в сюжете ерундовском...

Минуточку, о чём бишь это я?

Ах да, о юбиляре, о Жарковском.

В. Золотаревский

118

Люблю Чайковского! Могуч был Пётр Ильич,

его высот никто не смог достичь.

И всех достоинств охватить нельзя

в коротеньком рифмованном наброске...

Минуточку, о чём бишь это я?

Ах да, о юбиляре, о Жарковском.

Люблю Чайковского и Пушкина люблю!

Живут, вчера написаны какбудто,

«Анчар», «Полтава», «Заяц во хмелю»...

Пардон, оговорился, хмель попутал.

Такая в голове галиматья

от родненькой от этой, от московской...

Постойтека, о чём бишь это я?

Ага, о юбиляре, о Жарковском.

Люблю Жарковского! Вот он передо мной.

Пусть он не пишет опер и балетов,

но сила песенных его куплетов

куда пробойней арии иной.

В полярных штормах получив крещенье,

не выхолостив песенный заряд,

он творчеством своим и в шестьдесят

приводит слушателей в восхищенье.

Когда Евгений был ещё бебе,

к его, в то время скромной, колыбели

три феичаровницы прилетели

принять участие в его судьбе.

Одна дала ему строптивый нрав,

но и правдивость, и богатство мыслей.

С тех пор он часто, прав или не прав,

в бутылку лезет... в переносном смысле.

Вторая – мастер шуток и проказ

к постельке будущего краснофлотца

приволокла большой набор лекарств,

с которым юбиляр не расстаётся.

А третья поднесла особый дар:

сердца людские песнями тревожить.

И сорок лет наш славный юбиляр

избавиться от этого не может.

Щемящая радость воспоминаний

119

Мой друг, хоть на афише – шестьдесят,

пусть цифра шесть тебя не огорчает,

ведь хорошо известно, что цыплят,

как правило, по осени считают.

А у тебя июльская страда.

И с каждой новой песней на орбите

мы слышим дружное: «Вот это да!»

А это значит твой талант в зените!...

И вдохновения высок накал!...

Так поднимите каждый свой бокал.

За юбиляра, за жену его,

за всё многоголосое собранье

все вместе выпьем! Больше ничего

не выжмете из тоста моего.

А коли так – спасибо за вниманье!

20 декабря 1966 года.

Теперь, чтобы больше не возвращаться к теме Жарков-

ских, позволю себе несколько строчек о моём двоюродном

дяде, с которым я виделся всего один раз.

Михаил Аркадьевич Жарковский в роли Кальтенбруннера

В. Золотаревский

120

Речь пойдёт о Михаиле Аркадьевиче Жарковском (19192007) – мамином двоюродном брате, сыне того самого дяди

Аркаши, о котором уже ранее шла речь. Михаил Аркадье-

вич двадцать лет проработал артистом театра им. Вахтан-

гова, но, не сыскав на этом поприще лавров, он стал про-

двигаться по административной линии. С 1967 по1985 год

он работал директором Московского театра им. Станислав-

ского, параллельно снимаясь в кино. Его звёздной ролью

был, несомненно, созданный им образ обергруппенфюрера

СС Эрнста Кальтенбруннера в телесериале Татьяны Лиоз-

новой «Семнадцать мгновений весны».

В 1981 году по совокупности заслуг ему присвоили звание

Заслуженного деятеля исскуств РСФСР. В 1985 году Миха-

ил Аркадьевич Жарковский вышел на пенсию. Он прожил

до 88 лет.

Теперь снова вернуська я к делам семейным. В доме, как

говорят в Одессе, тихо, но весело. Восемь человек, включая

домработницу, толклись на 32 метрах коммунальной квар-

тиры. И всётаки родителям какимто только им ведомым

способом удавалось в доме сохранять не только мирное сосу-

ществование, но и постоянно поддерживать хорошее настро-

ение и атмосферу дружбы и взаимопонимания. 18 сентября

1959 года мы отмечали мамино пятидесятилетие. Дым стоял

коромыслом. Ожидался гостевой кворум. За столом по таким

торжественным случаям собиралось до 25 человек. Кухня

превращалась в горячий цех. Готовился полный джентель-

менски набор праздничных угощений. Это и салат оливье, и

паштет из печени трески, и буженина домашняя или кули-

нарный карбонат, и толстоспинная селёдочка под рубиново

свекольной шубой, и птичьеговяжий холодец, глядящий на

сидящих за столом своими морковнояичными глазками, и

горячее блюдо – обычно, свиные отбивные с благоухающим

укропом картофельным гарниром. Финальным аккордом

застолья всегда был чай (кофе тогда ещё не котировалось)

с неизменными пирогами – «наполеоном» и «сметанником».

Вкуснотище – умопомрачительное! Полуживая виновница

торжества принимала поздравления, а шутливым тостам

не было конца. Папа написал небольшой поздравительный

Щемящая радость воспоминаний

121

стишок, который я оформил в виде почётной грамоты.

Семейная почётная грамота к маминому 50 – летию

Как всегда, гости расходились поздно ночью. А замучен-

ные хозяева приступали к расчистке авгиевых конюшен. В

начале зимы 1960 года я начал встречаться с Таней, кото-

рая изза непростых семейных отношений в своей семье вы-

В. Золотаревский

122

нуждена была жить в Буче под Киевом. К тому времени её

мама Елена Владимировна со своим молодым мужем Ге-

оргием Сергеевичем и тремя сыновьями жили на улице Меч-

никова в одной комнате у Жориной мамы. Тане там места

не было. Поэтому какоето время после наших свиданий не-

счастная девочка возвращалась домой в Бучу одна поздним

вечером через лес. А дома её встречали оголодавшие кошка

с собакой, которые требовали еды и ласки. В конце концов,

мы сняли Тане угол (раскладушка в углу комнаты) у Люды

Слуцкой моей школьной приятельницы, а впоследствии и

жены моего самого закадычного друга – Пузи, он же Лёва

Эдельштейн. Там она прожила почти год. Всё это очень пор-

тило жизнь главным образом, разумеется, Тане, поэтому она

стала форсировать события и настаивать на ускорении офор-

мления наших отношений. Когда я сообщил родителям, что

мы собираемся пожениться, они, как мне показалось, расте-

рянно улыбнулись и начали задавать малоприятные вопро-

сы. Не рано ли? Как будем жить? Где будем жить? На что

будем жить и, что будет с нашим образованием? Я не думаю,

что мои ответы показались убедительными, но горячность, с

которой я говорил, и их житейская мудрость позволили им

благословить нас. По сей день благодарю их за это. Они при-

няли Танюшу со свойственным им тактом, а, узнав её побли-

же, полюбили всем сердцем. Обстоятельства нашей свадьбы

я попросил припомнить Таню, что она, спасибо ей, и сделала.

Привожу ею написанные строчки почти без изменений:

«Как было заказано, начну со свадьбы. Был мокрый день.

Именно мокрый, а не дождливый. Моя прическа завилась в

мелкий барашек, чего я терпеть не могу. Платье на мне было

из голубого жатого нейлона сарафанчиком с шарфом из того

же нейлона, предназначенным прикрывать мои костлявые

плечи. Расписывались мы в районном Загсе, была довольно

большая компания друзей, сотрудников и родственников. Дру-

зья были со стороны жениха, так как у меня таковых не было.

Были две девочки с завода, с которыми я работала в одной

комнате. Свадебный обед был рассчитан на два дня. Первый

– для молодежи. Второй – для старшего поколения. Поскольку

все это происходило дома на улице Свердлова (Прорезной) и

Щемящая радость воспоминаний

123

на средства родителей жениха (у моей мамы кроме долгов за

душой никогда ничего не было), количество гостей дозирова-

лось. В результате чего жених потерял пару друзей, которые не

получили приглашения на свадьбу изза недостатка мест. Я в

этих всех обсуждениях не участвовала по причине своих, в об-

щемто, никчемных возможностей. Отсутствие денег, комната в

Буче, среднее образование и ничего не могущая мама со своим

молодым мужем и тремя (без меня) детьмишкольниками. На

свадьбу приехал из Москвы брат мамы жениха – композитор

Жарковский с женой Светланой и дочерью Лизой, а также Лю-

бочка Горкина, подруга родителей жениха, очень колоритная и

эффектная женщина. Всем им было около 50ти и мне они каза-

лись довольно старыми. Особого пиетета к иногородним гостям

не испытывала. Все были чужие. Помню, что в подготовке блюд

принимали участие соседи – Максимаджи. Приготовленное

Ниной Максимаджи баклажанное соте было необыкновенного

вкуса, который повторить мне не удалось за всю мою последую-

щую куховарскую практику. Ещё мне запомнились свадебные

кольца, сделанные маминым мужем, поскольку у нас на их по-

купку денег не было, общая усталость и вздох облегчения по-

сле окончания двух туров свадебных дней.

После свадьбы. Гости разошлись

В. Золотаревский

124

Мы имели три отпускных дня на свадьбу (по закону), после

чего приступили к работе и занятиям на подготовительных

курсах для поступления в институт. Романтики ноль. Все что

то нам дарили. В памяти осталось большое количество набо-

ров столовых приборов фраже, которые мы потом сдавали по

мере необходимости в комиссионный магазин, чтобы поддер-

жать свой тощий бюджет. Мы и кровь сдавали, (это уже по-

зже) платили около 25ти рублей за 500 гр. Да плюс обед. Мы

довольно долго были зависимыми и поддерживаемыми роди-

телями, хотя паразитами нас нельзя было назвать, работали

и учились, ни на что не претендуя». Вот так это выглядело.

А в этом году, даст Бог, мы будем отмечать нашу Золотую

свадьбу. Наши родители, я в этом убеждён, мысленно будут

с нами. А тогда мои родители сняли для нас в центре города

проходную комнату в двухкомнатной квартире у их знакомой

– Лизы Тартаковской, весьма высокомерной дамы с аристо-

кратическими замашками. Однако это ей не мешало после

того, как мы укладывались в постель, ритмично поскрипыва-

ющей в определённых ситуациях, выскакивать, как чёрт из

табакерки, из своей комнаты и гордо проплывать в туалет.

Год мы прожили в такой нервной обстановке. В марте 1962

года у Иры и Марата появился второй сын – Алёша. И всё

это в те же 32 метра. Мама хотя бы утром сбегала от этого

бедлама на работу, а бедный папа кушал творящийся в доме

кавардак полной пригоршней. Но ни слова упрёка, только

помощь и совет. А за советом к папе приходили многие и до-

вольно часто. Особенно неожиданным было появление в на-

шем доме Ахто Леви (Липпу Леви Ахтович) (1931).

Както позвонил из Москвы дядя Саша Марьямов, который

тогда был заведующим отделом в «Новом мире» Твардовско-

го, и сказал, что к ним в редакцию пришёл интересный че-

ловек и одарённый писатель. Он принёс свою рукопись «За-

писки серого волка». Это была автобиографическая исповедь

человека, прошедшего все круги ада. Мальчишкой, сбежав

из Эстонии, где он родился, в Германию, он прошёл жёсткую

школу гитлерюгенда, попал к «лесным братьям» и лично

участвовал в грабежах и карательных операциях. В дальней-

шем 15 лет сталинских лагерей. Там ему удалось не только

Щемящая радость воспоминаний

125

с ужасом оглянуться на свою прошлую жизнь, но и найти в

себе силы изменить свою судьбу. Там же он вёл свой пора-

зительный по откровенности и честности дневникпокаяние.

Этот дневник и лёг в основу повести «Записки серого волка».

Книга дяде Саше очень понравилась, но у него возникли во-

просы, и ему захотелось, очевидно, чтобы папа, учитывая его

собственный тюремный опыт, прочитал эту повесть и выска-

зал, автору свои соображения. Когда я зашёл в комнату они

с папой уже разговаривали. У стола сидел кряжистый блон-

дин с очень жёсткими и недобрыми чертами лица. Но всё

менялось, когда он начинал говорить. Мягкая неторопливая

интеллигентная речь окутывала собеседника чувством уми-

ротворения и вызывала искреннее доверие. Книгу

мы всей семьёй читали запоем. Надо сказать, судя

по тому, что Ахто Леви после публикации повести

вновь появился у папы с благодарностью, очевид-

но папины рекомендации пришлись ко двору. В

последствии Ахто Леви стал членом союза совет-

ских писателей СССР.

Ахто

Был ещё один эпизод, который завершился не

Леви

столь благополучно. Марочка Каган – подруга ро-

дителей и наша соседка заскочила както к нам и расска-

зала, что печатает публицистическую работу талантливого

украинского журналиста Ивана Дзюбы, и она посоветовала

ему показать рукопись папе. Так в нашем доме появился

Иван Михайлович Дзюба (1931).

Это был относительно молодой брюнет высокого роста с

открытым приятным лицом, в котором обращали на себя

внимание высокий лоб и тёмные проницательные глаза.

Он принёс свою работу «Интернационализм или русифи-

кация?». Чтение заняло у папы несколько дней. Это была

большая, серьёзная и глубокая философская работа, в ко-

торой Дзюба выступил как ярый поборник, так называе-

мой, украинской национальной идеи, подавляемой все годы

официальной идеологией старшего брата. Этот трактат, ко-

торый мне тоже тогда удалось прочитать, произвёл сильное

впечатление, и мне очень захотелось обсудить его с папой.

Но, к моему удивлению, он предложил поприсутствовать

В. Золотаревский

126

при их следующей встрече. Должен сказать, что, пожалуй,

я папу в такой роли видел впервые. Похвалив стиль, язык и

логику повествования, он жёстко раскритиковал генераль-

ную идею работы. Мне запомнились его слова о том, что на-

циональные черты и особенности любого народа не должны

выделяться за счёт других народностей и, уж тем более, не

должны нести агрессию. Что же касается негативной роли

старшего брата по отношению к остальным республикам и,

разумеется, в том числе и к Украине, то папа посчитал это

справедливым, но предостерёг Ивана Михайловича от пре-

ждевременной публикации трактата, предположив самое

худшее. К сожалению, это были пророческие слова. Вско-

ре Иван Дзюба написал письмо в ЦК КПУ и приложил к

нему свой трактат «Интернационализм или русификация?»,

ставший впоследствии наиболее известным его сочинени-

ем. После этого покатилось. Допросы, обыски, увольнения

и исключение из Союза писателей Украины. Не помогли

Дзюбе и покаянные письма и статьи в прессе, поскольку, по

мнению органов, он продолжал грешить.

А в 1972 году И.М.Дзюба был приговорён к пяти годам

лишения свободы и пяти годам ссылки. Но времена и си-

туация в стране быстро менялись. Ввиду открытой формы

туберкулёза, а также благодаря письмам в его защиту кол-

лег по писательскому цеху, Иван Дзюба в ноябре 1973 был

помилован и выступил в «Литературной Украине» с оче-

редным покаянным заявлением, в котором отрекся от сво-

их «прежних ошибочных

взглядов». В конце вось-

мидесятых Иван Дзюба

стал одним из лидеров

Народного руха Украи-

ны, а впоследствии, после

установления независи-

мости Украины, он два

года был министром куль-

туры Украины. Сегодня

после ухода из большой

Иван Михайлович Дзюба

политики Герой Украи-

Щемящая радость воспоминаний

127

ны, академик И.М.Дзюба занимается научной деятельнос-

тью. На мой взгляд, очень знаковая биография!

Но вернёмся вновь в шестидесятые. Мы с Танюшей, как

проклятые, работали и учились. Убегали рано утром, а воз-

вращались поздно вечером. Как говаривал Владимир По-

знер: «Такие времена». В воскресенье мы с удовольствием

приходили на улицу Свердлова пообедать и пообщаться.

Очень не хватало родительских прикосновений, при этом

меньше всего я имею в виду физический контакт. В 1963

году Танина мама со своей семьёй получила трёхкомнатную

квартиру в Дарнице на улице Строителей, куда переехали

и мы с Таней.

Теперь у нас была маленькая комната с закрывающейся

дверью. В результате 17 января 1964 года появилась Ироч-

ка, наше единственное дитя. Какоето время мы продолжа-

ли жить у тёщи, а уже к концу года Ира и Марат получи-

ли, кстати, тоже в Дарнице, квартиру, и мы переехали на

Свердлова. Ирочке было чуть больше полугода, когда мы

вынуждены были её отдать в ясли на улице Пушкинской.

Это удалось только благодаря помощи маминого сослужив-

ца, жена которого там была заведующей. В благодарность

мама взялась по рекомендации Якова Самойловича отре-

дактировать его кандидатскую диссертацию. Это был её

удачный дебют в новой сфере деятельности. К тому моменту

Я.С.Столяров уже работал в Киевском институте торговли.

В сентябре 1964 года к маминому 55летию и одновременно

по случаю 35летия их совместной жизни папа написал, а

без этого не могло состояться ни одно семейное торжество,

стихотворное поздравление.

Риточке в день рождения

Друзья! Сегодня день особый.

Всем обаяньем женских чар,

как самородок высшей пробы

средь нас сияет юбиляр.

В. Золотаревский

128

Случалось ли вам видеть рощу

весною после зимних стуж?

Взгляните... А ведь это тёща,

свекровь и бабушка к тому ж.

Приходит к людям возраст хмурый,

когда, простите за намёк,

круглы и даты, и фигуры,

и тощ один лишь кошелёк.

Нет, в нашем браке долголетнем

годам учёта не ведут;

мы с Риточкой не толсты в среднем,

и кошелёк не столь уж худ.

Любовь и труд мы делим вместе,

детей и внуков полон дом...

Лет тридцать пять на этом месте

друзей встречаем за столом.

И будем бесконечно рады

вас видеть долгие года...

А впрочем, ни к чему тирады –

в бокалах водка, не вода.

Так выпьем же за нашу Риту,

что всех прекрасней и белей,

которой все пути открыты...

в объятьях любящих друзей!

Мой тост исчерпан. Я кончаю,

чтоб едокам свободу дать;

но всех предупреждаю: чаю

не будет. Можете не ждать.

18 сентября 1964 года.

В начале 1965 года папа перенёс тяжёлый инфаркт, и

мама вынуждена была выйти на пенсию, чтобы иметь воз-

можность ухаживать за папой. Тогда из инфарктного состо-

яния выводили очень долго. На нашем участке была очень

милая врач Ида Борисовна Смирнитская, относившаяся к

Щемящая радость воспоминаний

129

папе с большой симпатией. Это её медицинским уходом, ма-

миными молитвами и заботой удалось уже через два меся-

ца поставить папу на ноги. Он вновь приступил к активной

творческой работе. В 1966 и 1967 годах у него вышли две

книжки «В порядке зарядки» и «Головна перешкода», соот-

ветственно в Москве и Киеве.

Лето 1965 и 1966 годов мы проводили в Пирново на Десне.

Добирались мы туда разными способами – речным транспор-

том (это было приятно, но долго), автобусом (и не приятно,

и долго), а лучше всего было добираться самолётом. Рядом

с Пирново находилось село Высшая Дубечня, которая име-

ла свой аэродром. Это было заросшее густой травой поле,

на краю которого стоял сарай, именуемый аэропортортом

«Высшая Дубечня». Был и начальник аэропорта – Сергей

Сергеевич Гаркавка, важная в фирменном картузе фигура,

от которого зависело, полетишь ты этим рейсом или будешь

ждать у моря погоды. Между Киевом (аэропорт «Жуляны»)

и Дубечней курсировали двенадцатиместные консервные

банки модели АН2 или, как их чаще называли в народе

«Кукурузники». В сарае у Гаркавки имелся радиотелефон,

по которому он сговаривался с Киевом о целесообразности

того или иного рейса. Так что всё было подомашнему, по-

чти как в фильме Г.Данелия «Мимино». В те годы многие

крупные предприятия имели свои, так называемые, лагеря

отдыха с домиками из фанеры и общественными туалета-

ми, о которых Таня до сих пор вспоминает с ужасом. И всё

же речка, утренняя рыбалка, а вечером трепотня или пре-

феранс – это был приятный отдых. Но главное – тогда ещё

Ирочка была совершенно здорова...

У мамы становилось всё больше диссертационных клиен-

тов. Она с лёгкой руки Столярова уже не только редактиро-

вала диссертацииинвалиды, но и, как блины, пекла новые

по общественному питанию. Эта приносило не только хо-

роший заработок, но и истинное творческое удовлетворение.

В 1962 году папа стал членом Союза писателей СССР и

одновременно членом Литфонда Украины, что давало воз-

можность хоть и с боем, но получать путёвки в Дома творче-

ства писателей. Несколько раз папа брал для нас путёвки

В. Золотаревский

130

в дом творчества писателей в Дубултах. Мы ездили туда с

Ирочкой и это были счастливые дни. Ежегодно, по крайней

мере, один летний месяц, родители проводили в Ирпенском

Доме творчества. Они очень любили там бывать. Дом твор-

чества был расположен в живописном месте на невысоким

холмистом берегу маленькой речки Ирпень. Там папа с ог-

ромным удовольствием и на радость местному котовьему по-

головью занимался рыбалкой. Он ловил рыбу простой удоч-

койпоплавчанкой и очень радовался, если ему удавалось

поймать с десяток рыбёшек (окуньков, устирок или плотви-

чек) пусть даже мелкого калибра, а уж если попадался, ска-

жем, голавль грамм на 150200, тут восторгам не было пре-

дела. Папа с гордостью демонстрировал улов своим менее

удачливым коллегам. Вообще, надо сказать, что, благодаря

папиному мягкому характеру и философскому спокойствию,

он не расстраивался, если улов был маленьким, или, если не

удавалось выиграть в шахматы или в преферанс. Для него

всегда приоритетным был сам процесс, а результат – уж как

получится. Правда, хороший результат доставлял ему всё

таки большее удовольствие.

В Ирпене у родителей сложилась тёплая, дружеская ком-

пания, которая собиралась на веранде, называемой «Кази-

но». Они резались в карты, пели песни, играли в буриме,

читали стихи, ставили шарады и просто с радостью трепа-

лись. Несколько сезонов с бабушкой и дедушкой там отды-

хала Ирочка. Мы с Танюшей приезжали туда на выходные

дни, и родители заказывали нам завтраки, обеды и ужины

в местном ресторанестоловой (существовал такой сервис).

Не могу забыть, как Ирочка нас встречала. Мы с Танюшей,

сойдя с электрички, выходили на улицу, которая вела к вхо-

ду в Дом творчества, где уже ждала Ирочка. Увидев нас, она

мчалась, что есть мочи, навстречу. А мы, замерев от счастья,

мысленно гадали, кому на сей раз она первому бросится

на шею... Пару часов я в обязательном порядке проводил в

бильярдной. Мне казалось, что я умею играть до тех пор,

пока я там не познакомился с одним из лучших, на мой

взгляд, военных поэтов Александром Петровичем Межи-

ровым (1923 – 2009). Это был изящный человек с лицом,

Щемящая радость воспоминаний

131

освещённым застенчивой милой улыбкой и светлым взгля-

дом. Лёгкое заикание придавало его речи непередаваемый

шарм. Обладая феноменальной памятью, он мог часами на-

пролёт читать стихи своих любимых поэтов. Я помню, как

однажды на костре, которые регулярно устраивались там,

Межиров и папа наперебой читали стихи поэтов серебряно-

го века. Папа, с гордостью могу сказать, не только не усту-

пал, но даже порой превосходил своего молодого соперника.

Что же касается игры на бильярде, то Александр Петрович

обычно давал мне пять шаров форы (играли мы «американ-

ку») и без труда выигрывал, потягивая обязательный конья-

чок, и приговаривая: «Ннне тттушуйся, я же родддился

на бильярде». Что он при этом имел в виду, я не решался

спросить. Ирпенские костры были непременной традицией.

Участники тщательно готовились к ним, используя всю

мощь своего креативного потенциала. Перу папы принадле-

жат песнипародии на литературные темы, положенные на

популярные мелодии и гимн Дома творчества Ирпенская

лирическая.

РУСАЛКА

на мотив «Раскинулось море широко»,

музыка А.Гурилёва

В избушке над речкой жил мельник седой,

с ним дочка свежа и дебела.

Бывало сидела она над водой,

вздыхала и арии пела.

Повадился к девушке князькрепостник,

сулил ей в супружестве клады.

Но верил не оченьто мельникстарик

в любовь его с первого взгляда.

«Не будь ты растяпой!» он дочь поучал,

узнав про девичью провинность.

«Что клятвы? Хотя б наживи капитал,

коль не соблюла ты невинность!

В. Золотаревский

132

Известно, какие графья и князья!

И этот заводит шарманку,

мол, мне на крестьянке жениться нельзя,

беру себе в жёны дворянку.

Промолвил и сунул ей в руки ларец

на мелкие, дескать, расходы...

Она содрогнулась, и с криком «Подлец!»

в холодную бросилась воду.

Пирует с княгинею князькрепостник,

и вдруг среди шумного пира

откудато голоссопрано возник,

точней из подводного мира.

На голос неведомый князь подался,

узнал он зазнобу русалку...

Безвинно загубленной девы краса

его повлекла на рыбалку.

Он только успел насадить червяка,

как всплыли знакомые лица...

Невольно на ветке вспугнул старика,

себя возомнившего птицей.

Звала его дочка в мамашин чертог,

к Нептуну в холодные лапы.

Мгновенье... и князь удержаться не смог

под хохот пернатого папы.

Напрасно княгиня ждёт мужа домой,

льёт слёзы горячие в заводь...

Будь князь ты иль член профсоюза простой,

нырять обучайся и плавать!

КАРМЕН

на мотив «Бирюзовые колечки», музыка народная

Шум и драка у табачной фабрики,

прикурить друг другу девочки дают.

Но Кармен уже схватили гаврики,

«чёрный ворон» тут как тут.

Щемящая радость воспоминаний

133

За решёткой мается несчастная.

Сторожит её Хозе.

Полюбил любовью страстною

он под музыку Бизе.

Что присяга? Рассуждать тут нечего –

страсть законов всех сильней.

Он кладёт ей голову на плечико

и бежит к цыганам с ней.

Там в горах они проводят ноченьки

от родной деревни вдалеке.

Контрабандой возит он чулочики,

сыт и пьян, и нос в табаке.

Но стряслась беда непоправимая.

Как Хозе снести такой позор?

Карменситу, девочку любимую

охмурил тореодор.

И хоть ревность пережиток древности,

наш Хозе на мавра стал похож:

он Кармен в припадке ревности

саданул под сердце нож.

Вновь сбежались гаврики и оперы,

не уйти бедняге от оков!..

Для чего ж советским людям оперы,

где калечат женщин и быков?

АННА КАРЕНИНА

на мотив «Прощайте скалистые горы»,

музыка Е.Жарковского

У Ани Карениной горе:

постыл ей супруг дедуган.

А Вронский был молод, и вскоре

у них завертелся роман.

В. Золотаревский

134

Чтоб вдруг не накрыл их с поличным,

муж, подлый наёмник царя,

любовь незаконную в вихре столичном

крутили они втихаря.

Вовсю развлекалась богачка,

и так бы тянулось оно,

когда б её хахаль на скачках

с коня не упал, как бревно.

«Ах, сверзился бедный с лошадки!»,

вскричала Анюта бледна.

И мужу законному в нервном припадке

открыла всю правду она.

Кляня вертихвосткубабёнку,

боясь, чтоб не вышел скандал,

ханжа ей не отдал ребёнка

и даже развода не дал.

Жилплощадь они не делили.

Они не делили вещей.

Жила она с Вронским.

Вопрос или или уже не стоял перед ней.

В Париж выезжала и в Лондон,

сгорая в любовном чаду,

но жертвою стала бомонда,

который имел их ввиду.

Не звали её на банкеты.

В театре смеялись над ней.

И Вронский шкодливый, заметивши это,

к ней стал эскима холодней.

И вот разыгралася драма.

Решила: «Была не была!».

К вокзалу метнулась, и прямо

на рельсы легла.

Толстой утверждал, что по слухам

(приметливый был старичок)

в момент катастрофы у Ани над ухом

железом гремел мужичок.

Щемящая радость воспоминаний

135

Каренин попрежнему в свете,

и Вронский, как стёклышко чист.

А кто же за это в ответе?

Конечно... один машинист.

Хоть он тормозил до упаду,

над ним разразилась гроза.

Толстой доказал этой драмой, что надо

в порядке держать тормоза.

ФАУСТ

на мотив «Когда б имел златые горы»,

музыка народная

В богатстве, славе и почёте,

забросив уйму срочных дел,

полжизни некий Вольфганг Гёте

над этой хохмой попотел.

Жил доктор Фауст словно в сказке,

зарывшись в книги, как бирюк.

Но старый хрен девичьи ласки

ценил превыше всех наук.

Начхав на колбы и реторты,

презрев науки пустоту,

деляга продал душу чёрту,

эх, за девичью красоту.

Тот чёрт по кличке Мефистофель

«Гляди балда», ему сказал,

и раскрасотку Риту в профиль

и даже глубже показал.

Невинный ангел Маргарита

свою ценила красоту,

была солидных габаритов

и даже с фиксою во рту.

В. Золотаревский

136

Наш Фауст, юным став пижоном,

под битлов стриженый ходил.

Красою Риты поражённый,

её, конечно, соблазнил.

Его душа чернее ваксы,

он обручения не ждал...

Всё обошлось у них без ЗАГСа,

хоть чёрт её предупреждал.

Все клятвы, что давал намедни

похерил фрайер. Стыд и срам!

На сабантуй подался к ведьмам,

её послав ко всем чертям.

И вот бедняжка за решёткой.

Погибло всё дитя и честь.

Учтите ж бедные красотки

пусть бога нет, но черти есть!

ИРПЕНСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ

на мотив «Тестильный городок»,

музыка Я.Френкеля

Нет ни моря, нет ни гор,

только речка, луг и бор.

Подпевает электричке

с Ирпеня лягушек хор.

Ежегодно полон Дом,

кто угодно в доме том,

лишь писатели бедняги

пробиваются с трудом.

Контингентец в Доме во!

Молодёжи никого,

лет пятидесяти с гаком

составляют большинство.

Щемящая радость воспоминаний

137

Свежий воздух, как вино.

Для больших страстей кино,

а для низменных страстишек

на веранде «казино».

Связь у нас на свой фасон:

входишь в будку страшный сон!

Как всегда бессменный Дольберг1

занимает телефон.

На реке, хоть волком вой,

рыбы нет, как таковой.

Есть предание о рыбе,

что ущучил Вильховой2.

Нет предела чудесам.

Труд и отдых по часам.

Украшают людям отдых

Елькинстрит и Елькин3 сам.

В темноте по вечерам

по аллейкам, по кустам

тщетно мамы ищут деток,

тщетно детки ищут мам.

Все едят в урочный час,

пьют кефир и кислый квас.

Мы съедаем наши зразы,

комары съедают нас.

А за сытых комаров,

постный стол и скромный кров

по расценочкам Литфонда

с нас сдирают будь здоров!

Но, однако, каждый год,

кто со льготой, кто без льгот

под ирпенским небосводом

собирается народ.

В. Золотаревский

138

И в вечерней тишине

при костре и при луне

каждый год друг другу встречи

назначают в Ирпене.

1 Дольберг Дмитрий Соломонович директор

книжного магазина Литфонда.

2 литератор.

3 директор Дома творчества писателей Украины.

Ирпень,

Дом творчества писателей Украины,

1966 - 1968 годы.

Пришло страшное лето 1967 года. Елена Владимировна и

Ирочка вернулись из Крыма весёлые и посвежевшие. Гля-

дя на нашу загорелую девочку, мы не могли налюбоваться.

И вдруг, Танюша нащупала у Ирочке на животике какоето

уплотнение.

Дальше всё было как в страшном сне. Только на самом

деле это было с нашей Ирочкой и наяву. Ужасный диагноз:

аденосаркома почки; тяжелейшая операция: удаление по-

чки; и страшная перспектива. Операцию делал Ефим Пет-

рович Блатной – хирург – уролог Киевской больницы же-

лезнодорожников. Он убеждал нас, что удалось провести

радикальную операцию, что распространения злокачествен-

ных клеток не должно быть. В то же время онкологи настаи-

вали на проведении рентгенотерапии и последующих сеан-

сов химиотерапии. Мама и папа принимали в этом кошмаре

самое деятельное участие. Было принято решение ехать

в Москву, где находился единственный в СССР институт

онкологии, и там получить дополнительно квалифициро-

ванную консультацию. В Москве к нашим проблемам под-

ключился дядя Женя. Он договорился, что Ирочку примут в

недавно организованное профессором Львом Абрамовичем

Дурновым (1931 – 2005) отделение детской онкологии при

Морозовской больнице. Непосредственно же Ирочкой зани-

мался заместитель Дурнова – палатный врач Александр

Щемящая радость воспоминаний

139

Иванович Лебедев.

Начались сеансы химио и рентгенотерапии, повлекшие

убийственные последствия, операции, лекарственная те-

рапия, снова операции. Финансовую сторону, разумеется,

обеспечивали мои родители. Но главное – это их моральная

поддержка! Какие жуткие страдания за эти годы выпали на

долю нашей девочки! С каким мужеством Ирочка переноси-

ла всё, что с ней происходило! Как мучительно вспоминать

это... Теперь вся жизнь семьи была подчинена лишь одно-

му – спасти Ирочку. Но все наши молитвы, усилия врачей,

помощь друзей и бескорыстное участие порой совершенно

посторонних людей оказались тщетны. 12 марта 1980 года

наша дорогая Ирочка ушла из жизни.

Приношу свои извиненения за эти горькие строчки, но не

написать об этом я не мог, поскольку многие годы наша се-

мья жила под этим дамокловым мечём. И всётаки, после

вынесения не оставляющего никакой надежды диагноза

приговора, общими усилиями удалось на 12 лет продлить

Ирочке жизнь. И были в эти годы у неё и периоды устой-

чивой ремиссии, и радостные дни, и яркие впечатления, и

очень тёплые отношения к ней окружающих нас людей.

Первые два года после операции мы на лето снимали

дачу под Киевом в селе Горенка недалеко от Святошино у

бабы Жени. Ирочке там очень нравилось. Основной груз за-

бот лёг, как обычно, на моих родителей. Но, когда мы после

работы приезжали, на дачу и спрашивали маму, как про-

шёл день, не слишком ли она устала, тут в разговор вмеши-

валась баба Женя: «Та шо там устала. Цилый день курыть

и в карты пече!». Действительно у мамы раскладывание

пасьянса было основной формой отдыха. При этом как не

закурить любимый «Беломорканал». Но для жительницы

деревни тогда это было невиданное барство.

В. Золотаревский

140

Евгений Антонович

и Лия Наумовна

Дробязко

Щемящая радость воспоминаний

141

В Ирпенском доме творчества, о котором я уже писал, мои

родители познакомились с Евгением Антоновичем Дробяз-

ко (1898 –1980) выдающимся украинским переводчиком и

его женой – Лией Наумовной (1905–1997), которые с боль-

шой любовью и теплотой относились к нашей Ирочке.

Лия Наумовна и Евгений Антонович Дробязко

Мы часто бывали у них поначалу в подвальной квартире

писательского дома на улице Ленина, который назывался

«Ролит» – (робитнык литературы – укр.), а затем и в квартире

на Печерске. Это был на редкость гостеприимный дом. Как

бы внезапно ни появлялись гости, на стол немедленно ста-

вился чайный сервиз из тонкого китайского фарфора, а к све-

жезаваренному чаю подавались в изобилии замечательные

сухарики с изюмом и порционно ореховошоколадный торт.

Создавалось такое впечатление, что утро Лии Наумовны на-

чиналось с выпечки к чаю, как говорится, «на приходящего».

За чаем обсуждались самые свежие литературные и около-

литературные новости, что нередко сопровождалось едкими,

но большей частью остроумными, а главное очень точными

комментариями Евгения Антоновича. Он был широко обра-

В. Золотаревский

142

зованным человеком с энциклопедическими знаниями в об-

ласти литературы. Это был неторопливый человек с крупной

головой, лишённой большей части волос, но увенчанной пои-

стине сократовским лбом. Голова уютно размещалась прямо

на покатых плечах, плавно переходящих в круглый животик.

Брюки на подтяжках, принявшие в своё бежевое чрево этот

самый живот, заканчивались в районе подмышек. Евген Ан-

тонович (так обычно его называли) внешне напоминал мне

одного из гоголевских персонажей. Лия Наумовна, очень под-

вижная миниатюрная женщина с выразительным лицом и

вьющимися волосами, обладала острой реакцией и горячим

темпераментом. Чувство восторга она часто выражала вос-

клицанием: «Дивная сказка!». Это были люди добрейшей

души и высочайшего интеллекта. Почемуто мне утешитель-

но знать, что их могилы находятся рядом с могилами моих

родителей и Ирочки. Об этих замечательных людях и их го-

степриимном доме, на мой взгляд, очень хорошо рассказано

в книге Филиппа Селигея и Станислава Цалика «РОЛИТ

и его славные жители». Приведу довольно большой отрывок,

поскольку, как говорится, из песни слова не выкинешь, да и

не надо.

«Евгений Антонович Дробязко был человеком уникаль-

ным. Выпускник известной Первой киевской гимназии,

где учились также К.Паустовский и М.Булгаков, он с мо-

лодых лет пристрастился к изучению иностранных языков.

Переводил с немецкого, чешского, французского, испанско-

го, итальянского. Это он перевел «Божественную комедию»

Данте на украинский полностью, поэтому до сих пор чита-

тель знакомится с этим выдающимся произведением имен-

но в его переводе. Гостеприимное жилище Дробязко прев-

ратилось в своеобразный островок, куда охотно приходили

известные литераторы, актеры, художники, музыканты,

научные работники и, конечно, коллегипереводчики. Со-

бирались здесь часто. Известный пропагандист украинской

литературы в России Александр Дейч и его жена вспомина-

ли: «О мудрой и обаятельной Лие Наумовне и милом Евге-

не Антоновиче Дробязко, обогатившем родную украинскую

литературу переводами многоязычных творений поэзии, об

Щемящая радость воспоминаний

143

их радушии, доброте, умении объединять людей». Максим

Фадеевич Рыльский высоко ценил эту удивительную гар-

моничную пару, относился к ней сердечно и дружествен-

но, а с Евгеном Антоновичем вместе перевел «Горе от ума»

Грибоедова». У Дробязок бывали: М.Рыльский, академики

А.Белецкий и Н.Гудзий, Вера Инбер, народная артистка

Украины Евгения Опалова, художник З.Толкачев, поэты

Н.Ушаков, Л.Вышеславский, Н.Упеник, И.Золотаревский,

Я.Городской, прозаики А.Копыленко, Р.Скоморовский, пе-

реводчик М.Лукаш, известный дирижер, народный артист

СССР Н.Рахлин. Неоднократно бывал у Дробязко извест-

ный прозаик, литературовед и популярный телерассказчик

Ираклий Андроников, всегда с удовольствием вспоминав-

ший о посещениях «Ролита». «На днях встретила у нас в

союзе Ираклия, — писала Дробязкам из Москвы В.Инбер.

— Он говорил о вас с величайшей нежностью». В другом

письме поэтесса сознавалась: «Очень хочется мне в Киев...

Во всяком случае — мысленно я частенько сижу на улице

Ленина, 68, квартира 22а».

А завершу этот раздел о чете Дробязко папиными стиха-

ми, посвящёнными им вместе и каждому в отдельности в

разные периоды их жизни:

Евгению Антоновичу Дробязко

в день его семидесятилетия

балладу из цикла «Оболдуйская осень»

посвящает автор

Над планетой нашей тленной,

распрощавшись с плотью бренной,

реет дух

творца стихов,

переживших шесть веков.

Чем он занят, что он ищет

полубог,

изгнанник нищий?

В. Золотаревский

144

Отчего в кромешной мгле

устремляется к земле?

Знает:

темпора мутантур1!

Не забыт ли старый Данте

в мире,

где средь прочих скверн

жив попарт

и стиль модерн?

Полон образов тревожных,

мыслей мрачных

и безбожных

опускается старик

на знакомый материк.

Так и есть.

От рокнрола,

твиста, свиста, кокаколы,

от пылающих витрин,

от пугающих картин,

от пустых стихов без чувства,

от искусства без искусства,

рёва толп и скачек блох

онемел он и оглох.

Неужели ж сесть за парту

изучать азы попарта?

Или после «Вита нова2»

стиль освоить модерновый?

Что за век?

Куда попал?

Дух поэта

духом пал.

Зря, о дух!

Ты знать обязан,

кто к тебе душой привязан,

кто, за твой болея стих,

тянет лямку за двоих.

Щемящая радость воспоминаний

145

Кто же?

Мастер перевода!

Улетай к нему за воды

в город Киев над Днепром,

отыщи Дробязкин дом.

В путь!

До Киева, старик,

доведёт тебя язык.

Обгоняя «ТУ» и «АНты»,

В Киев, в Киев

мчится Данте.

Что чужой далёкий край,

метеоры, холод, жажда

для прошедшего однажды

ад, чистилище и рай?!

Мчится старый что есть духу.

Путь такой не страшен духу.

Вот и город у реки...

Но постой,

не думай, Данте,

что дантисты и педанты

суть твои ученики!

Цель твоя

найти Дробязко.

Он шестисотлетней связкой

связан с музою твоей

и, справляя юбилей,

сил, здоровья не жалея,

сей виновник юбилея,

по ночам трудясь, как вол,

труд твой дивный перевёл.

Есть другие переводы,

но они чужды народу.

Не один уже поэт

перевёл твой стих на нет.

В. Золотаревский

146

Ночь.

На Спасской бьют куранты.

В дом Дробязко входит Данте.

Он уже отлично знал

для чего зашёл в подвал.

Перед ним бумаги ворох.

Слышен только лёгкий шорох

и восторженное «Ах!»

дух себя узнал в стихах.

Данте здесь. На юбилее.

Дух невидим.

Сожалею.

Дух не слышен.

Чья вина?

Телепатия нужна.

Что ж поделать с вашим братом?

Автор будет телепатом.

Не чураясь пустоты,

автор с духами на ты.

Слово Данте

грань брильянта.

Что ж сказал великий Данте?

«Я готов поклясться в спиче

честью юной Беатриче,

что такого я не ждал,

с корабля попав на бал.

Я предтеча Возрожденья,

поздровляю с днём рожденья

юбиляра,

и притом

низко бью ему челом.

Но одно сказать я жажду:

юбиляр вкушает дважды,

может, даже через край,

«Ад», «Чистилище» и «Рай»!

Их поэт вкусил впервые,

надо мной сгибая выю.

Щемящая радость воспоминаний

147

С ними справился поэт.

У меня претензий нет.

Но с квартирной эпопеей!..

Даже я и то пупею,

постигая сколько сил

он с женой в неё вложил.

«Ад» – подвал,

где еле жив он,

что выматывает жилы,

от которого жена

юбиляра

так больна!

И «Чистилище» прошёл он,

страхов,

мук душевных полон,

словом,

внёс сполна свой пай,

получая ордер в «Рай».

Ну, а «Рай»

покой, нирвана:

туалет, отдельно ванна,

спальня рядом с кабинетом

вот она, мечта поэта!

Но, увы, боюсь, о други,

то, о чём мечтал поэт,

как сказали бы на юге

или будет,

или нет...».

Спич заздравный Данте вроде

дан в синхронном переводе.

Если, может, что не так,

виноват во всём коньяк,

ибо сей напиток дух

сгоряча хлебнул за двух.

Не жалея о поступке,

юбиляра чмокнув в губки,

В. Золотаревский

148

дух

опять же с криком «Ах!»

растворился в трёх томах,

где на каждом переплёте

вы, естественно, прочтёте,

их окинув невзначай,

«Ад», «Чистилище» и «Рай».

Вот и вся моя баллада.

Я, конечно б, дал ей ладу,

если б был уверен в том,

что она

(причём не даром)

в честь родного юбиляра

будет издана «Днiпром».

Но и в этой скромной фазе

в каждом слове,

в каждой фразе

автор в меру сил исторг

восхищенье и восторг

переводами Дробязко

и собой,

что для завязки,

груз раздумий сбросив с плеч,

Данте тень сумел привлечь.

Пусть великий флорентиец

не принёс в кульке гостинец,

но построчный гонорар

тоже как бы Дантов дар...

Я не Данте,

я не гений,

я простой еврей, Евгений.

Не безгрешен,

есть порок

я немножечко пророк.

Я предвижу и вещаю:

ломтик булки с маслом к чаю

Щемящая радость воспоминаний

149

ежедневно,

а порой

даже с паюсной икрой.

В новой маленькой квартире

с милой Лией

жить вам в мире.

Видеть «нахес»3 от детей.

Справить сотый юбилей.

И на ниве перевода

быть моложе год от года,

истощая каждый раз

наших классиков запас.

Вот и весь мой сказ.

Я пас.

Киев, 1968 год.

1 времена меняются (лат.).

2 новая жизнь (лат.) — лирическое произведение Данте

Алигьери, в котором он воспел Беатриче.

3 счастье (идиш).

Дорогим друзьям - чете Дробязко

в знаменательный день.

Размышления на серебряную свадьбу

Порой встаёт вопрос упрямо:

Чем объяснить такой обряд,

Что люди со времён Адама

В день этот серебро дарят?

Адам пожертвовал ребро

Сырьё для производства Евы.

Он думал сотворить добро,

Внося свой вклад в созданье девы.

Но бедному не повезло.

Его опутала девица,

Заставив на себе жениться.

Ребро пошло ему во зло!

В. Золотаревский

150

Эдем покинул он, к тому же,

Дотоль свободный человек,

Стал самым заурядным мужем

И, к сожалению, навек.

Супруга, ядовитей кобры,

Ему не раз считала рёбра.

Не досчитавшись же ребра,

Пилила мужа до утра.

Осталась тень от человека.

Адам в долги большие влез,

Но вставил через четверть века

Себе серебряный протез.

Казалось бы теперь порядок?

Нет, Змий на серебро был падок.

Руками женщины тиран

Осуществил коварный план.

Она, внимая Змию, ловко

В вино подлив супругу бром,

Распорядилась, как мотовка,

Фамильным этим серебром.

Пока похрапывал он сонный,

Жена взяла его протез

И отнесла в комиссионнный,

Взамен купив себе отрез.

Адаму женщину прогнать бы,

Назад потребовать ребро!..

Ан, заробел... С тех пор на свадьбы

Потомки носят серебро.

Бокалы, ложечки, солонки

И ряд других предметов звонких,

Желая с жёлчью разлитой

Друзьям дожить до золотой.

Вот, собственно, конец новеллы.

Пускай рукой не слишком смелой

Она написана, друзья,

Но автора винить нельзя.

Щемящая радость воспоминаний

151

Он сам супруг... К тому же рядом

Его сверлит супруга взглядом,

и взгляд не светится добром.

Поставишь ли вопрос ребром?

Столь лаконичная развязка

Была б естественной сейчас,

Но не в квартире у Дробязко,

Где любим мы, и любят нас.

Что радует в квартире этой?

То, что новелле вопреки

Супруги, словно голубки,

Живут совместно многи лета.

Нет, отвратительному Змию

Не соблазнить, как Еву Лию,

Евгений же домашний рай

Не бросит.

Что ж, поэт, кончай!

Пора раздумья подытожить!

Мы золотую свадьбу тоже

Надеемся отметить тут,

Конечно,

если позовут.

Киев, 1955 год.

Лие Наумовне Дробязко

в день её шестидесятилетия.

Ирпень.

В часы ночного бденья

Жара и комариный писк...

Стихи встают, как обелиск,

Воздвигнутый ко дню рожденья.

В них мощь, в них сила, в них душа,

В них страсть кипит и мысль крылата.

Пусть не заплатят ни шиша,

Улыбка друга тоже плата!

В. Золотаревский

152

О, Лия!

Не для похвалы

Я разразился одойгимном.

Вы так остры и так милы,

Находчивы, гостеприимны.

Что даже не берусь, ейей,

Всех описать достоинств Ваших.

Мне б только вылезть поскорей

Из этой стихотворной каши!

Но совесть у меня

чиста!

Смысл предыдущего не тёмен...

Теперь меняю курс, как Тёмин1

В столовой каждый раз места.

Что пожелать Вам, милый друг?

Здоровья? От души желаю.

И этим как бы замыкаю

Непрошенных ошибок круг.

Пусть боли

порастут быльём!

Нехай iм грець хворобам панським!

Советским пенистым шампанским

Все огорчения зальём!

Пусть остановятся года

На данном, так сказать, отрезке!..

Любовь четы Золотаревских

Вам обеспечена всегда!

Ирпень, Дом творчества, 1965 год.

1 – Леонид Темин (1933 – 1983) – поэт

Папа, мне очень нравятся эти твои искренние и остроум-

ные посвящения. Когда я их читаю, то твои друзья, как жи-

вые, встают передо мной.

Щемящая радость воспоминаний

153

Семидесятые

годы

В. Золотаревский

154

Шестидесятые годы шли на убыль. Папа полностью вос-

становился и вновь успешно чередовал свою творческую де-

ятельность с обычным семейным распорядком дня. Он под-

готовил к публикации в киевском издательстве «Радянский

письменник» очередную книжку «По движущимся целям»,

которая вышла в 1970 году. Сейчас мне почемуто пришла

в голову одна история, связанная с приятельницей моих ро-

дителей – Фирой Кушнир, которая на моих глазах превра-

тилась из молодой интересной женщины в толстую пожи-

лую просто милую еврейскую тётю. Она недавно потеряла

своего мужа – Семёна Найдорфа и хотела поменять свою

комнату на другую жилплощадь. Фира приносила папе бес-

численные варианты обменов в надежде получить от папы

решительный и окончательный совет. Но все советы разби-

вались о Фирины сомненья и нерешительность. То район не

тот, то этаж не подходит, то темно в комнате. Однажды папа

радостно встретил Фиру словами: «Я нашёл тебе обмен!».

После этого произошёл следующий диалог:

Фира, тебя устроит комната в 28м2 солнечная сторона?

Конечно.

А четвёртый этаж с лифтом?

Прекрасно.

В самом центре города, недалеко от нас?

Так я же именно это и ищу.

Фира, тогда всё в порядке! Это квартира, в которой ты

сейчас живёшь.

Смеялись все, но больше всех смеялась Фира, которая так

и осталась жить на прежнем месте. Мама продолжала хло-

потать по дому, пасла Ирочку, не прекращая свою диссер-

тационную деятельность. В стране попрежнему ощущался

острый дефицит научных кадров в области общественного

питания. Когда в доме затихала активная жизнь, а это мог-

ло быть и в 11 часов вечера, мама и папа садились ужинать.

Обычно они покупали к ужину в гастрономе напротив Зо-

лотоворотского садика буженину и греческие маслины. Не-

торопливая беседа на фоне чая с лимоном и бутербродами

было любимым временем препровождения. Ирочка при-

шла в себя после операции и уже жизнь в доме приходила

Щемящая радость воспоминаний

155

в относительную норму. В 1969 году семья торжественно и

весело отметила мамино шестидесятилетие. Была, как всег-

да, прорва гостей, шикарное застолье, шутки, остроумная

трепотня и папины стихи, посвящённые этому случаю.

Риточке к шестидесятилетию

В даты юбилейные

стиль мой не елейные,

не галантерейные

опусы в стихах.

Пусть от них икается

юбилярам,каются

пусть они в грехах.

Сколько раз,не кицкая,

я долбал Кржепицкого –

сто ему годков!

Сколько раз в бефстроганов

превращал я Когана –

чтоб он был здоров!

Каган, по созвучию,

я в стихах замучивал,

не давал житья.

Яна Томашевского,

над которым шефствовал,

брал на вилы я.

Сыпались и плюхи на

доктора Мизрухина

выносил кряхтя.

В юности, бесчинствуя,

я кусал Лещинскую.

Вкусное дитя!

Штолей – Полторацких1 бы

хваткою рыбацкою

я подсечь бы рад.

Но улыбки женские...

казино ирпенское...

Что поделать – блат!

В. Золотаревский

156

Розовою краскою

рисовал Дробязко я,

нарушая стиль.

Но в пучине од моих

камушки подводные

ударяли в киль.

Под луной московскою

я честил Жарковского,

хоть он родич мой.

Счатлив видеть гения,

виноват, Евгения

с милою женой.

Но супругу рóдную

одой обиходною

брать на вилы – грех.

Я подругупаиньку,

только, чур, без паники,

ставлю выше всех.

Тут детишкицветики,

так сказать, с приветиком

от лица троих

бабушку поздравили,

пожелали здравия.

Чем я хуже их?

Время хоть и движется,

паспорт только книжица.

Суть не в дате той,

что в графе записана

канцелярской крысою,

суть – в тебе самой!

За поэта выдана,

расцвела невиданно

ты в союзе с ним.

Не в надежде славы ли

лик твой в дымке плавает?

Или это дым?

Сорок лет без малого

с малыми бывало нам

Щемящая радость воспоминаний

157

приходилось вкалывать

в хлопотах о них,

всеми уважаемых,

нами обожаемых ,

толстых и худых.

Нынче внуки тостами

намекнули толсто нам

на домашний труд,

что, как цепь железную,

ты влачишь, болезная.

Малыши не врут.

Но не только кашками,

утюгами,чашками

полон твой досуг.

У тебя,о рвение,

о стремленье к чтению!

книга в поле зрения

чаще, чем утюг!

Будь горда сознанием,

что на соискание

средств для пропитания,

диссертаций ряд,

в грош не ставя звание

только по призванию,

метрам в назидание

ты печёшь подряд.

Пусть куплет растянутый,

в нём добром помянуты

качества твои.

Этих качеств дюжины.

Ты в семье жемчужина!

В том залог и мужниной

пламенной любви.

Вельды, тундра, прерии

не раскрыли двери нам

даже в третьей серии

жизнибытия.

Мы сидели сиднями.

Нас трепало злыднями.

В. Золотаревский

158

Но зато завидные

есть у нас друзья.

С ними всё пережили:

жили мы и не жили.

Но надёжней, нежели

часом ста рублей,

сто друзейтоварищей,

их пожатий жар ещё

на руке твоей.

Пусть квартирка чахлая

и меблишка дряхлая,

что тряпьё? Жильё?

Дьявол с ней, с жилплощадью!

Счастье наше общее

бытие твоё!

18 сентября 1969 года.

1 – Алексей Полторацкий – прозаик, критик.

В конце лета 1970 года в связи с холерой в Одессе вместо

запланированной поездки на Чёрное море мы наметили со

Светой и Володей Смирновыми путешествие по Прибалтике по

маршруту Ленинград – Рига – Взморье – Вильнюс – Паланга

– Таллин – Каунас. Родители безропотно остались с Ирочкой,

и мы укатили. Руководителем поездки, как опытного туриста,

мы избрали Володю и надо сказать, что он успешно справил-

ся с оказанным ему доверием. Хотя, на мой взгляд, только в

молодые годы можно было пуститься в этот вояж, не имея ни

в одном городе даже крыши над головой. И несмотря ни на

что, всё сложилось просто замечательно. Вернувшись домой,

мы застали покой и полную гармонию. А ещё, как говорится,

долгими зимними вечерами играли в преферанс. Дым стоял

столбом курили все. Мне очень не нравилось, что Таня ку-

рит, и однажды я предложил ей совместно бросить курить.

Но Таня была уверена, что мне это не удастся сделать. Тогда

пришлось предложить показательный вариант. Я пообещал

бросить курить 1го февраля (речь идёт о 1973 годе), а спустя

месяц, убедившись в этом, должна была расстаться с вредной

Щемящая радость воспоминаний

159

привычкой и Таня. Так мы и сделали. С тех пор я не курю, а Та-

нюша окончательно бросила лишь в 1994 году в Германии, где

пачка сигарет стоила дороже, чем домашний обед. А тогда мы

с Танюхой много работали, точнее, как нам подсказывали во-

жди, работали, работали и работали... Как всегда, нужны были

деньги. Я подрабатывал любыми доступными путями. В основ-

ном это были студенческие работы: контрольные и курсовые. В

1973 году я работал начальником техбюро механического цеха

завода «Электроприбор». Неожиданно нашему цеху досталась

очень выгодная халтура – нам были заказаны сложные сбор-

ные оконные рамы из дюралюминия для десятиэтажного ад-

министративного корпуса. Были созданы две бригады, в одной

из которых работал и я. Мы это делали вечерами, после основ-

ного рабочего дня. Было тяжело, но очень выгодно. Однажды

меня неожиданно позвали к телефону. Я всё понял. Сердце по-

чувствовало беду. Дело в том, что в середине ноября с папой

случился второй обширный инфаркт. Его госпитализировали в

кардиологическое отделение Октябрьской больницы, где папу

пытались спасти и вернуть к жизни. Каждое утро перед рабо-

той Таня бежала в больницу, чтобы папу покормить и сделать

всё необходимое. Мама или Ира приходили днём, говорили с

врачами, со страхом заглядывая им в глаза, пытаясь уловить

хоть искорку надежды. Врачи честно говорили, что положение

очень серьёзное, но всё должно определиться десятым кризи-

сным днём. Но папа его не пережил. 27 ноября 1973 года ушёл

из жизни наш дорогой папа – Исаак Яковлевич Золотаревский.

Патологоанатом сказал мне позднее, что сердце было уже дав-

но в состоянии несовместимом с жизнью. Папу похоронили на

писательском участке Байкового кладбища.

Первые дни на маму страшно было смотреть. Она почти не

плакала, непрерывно курила и стонала. Но мы понимали, что

только время и какаято деятельность смогут вывести маму из

этого состояния. В это время Марочка стала подбрасывать маме

машинописные работы, которые у неё были в избытке. Мама

целый день стучала на машинке, отрываясь лишь на приготов-

ление еды к нашему приходу с работы. Постепенно горе уходи-

ло на второй план, уступая позиции энергично пульсирующей

жизни. Приходя с работы, мы получали подробнейший отчёт

В. Золотаревский

160

обо всём, что происходило вокруг нас и в мире, разумеется, в

интерпретации государственных радио и телевизионных ка-

налов. При этом мама всегда с улыбкой говорила, что естест-

веннее было бы, если бы свежую информацию приносили мы.

Мы же с удовольствием пользовались сложившейся ситуацией.

В 1974 году Дима стал студентом Белорусского института инже-

неров железнодорожного транспорта. Судя по тому, что после

третьего курса он оттуда слинял, предпочтя службу в армии,

можно представить, как ему там было плохо. Надо сказать, что

семья стоически перенесла этот, мягко выражаясь, мало ин-

теллектуальный поступок. Бедняга оттарабанил положенные

два года в армии, но затем всё же институт окончил. В 1974

году выходят две последние папины книжки одна в Москве –

«Нечистая сила» в издве «Правда», а вторая в Киеве – «Голий

король» в издательстве «Радянська Украина». Первую книжку

папа ещё сам готовил к печати, а для выхода в свет «Голого

короля» пришлось приложить определённые усилия. Вроде бы

и никто не отказывал, но дело не двигалось. И всё же 27 ноя-

бря точно в годовщину папиной смерти его книжка была под-

писана к печати. В 1975 году Таня с большими боями и пере-

живаниями получила от института «Гипростром», где она в то

время работала, двухкомнатную квартиру на проспекте Науки.

Мы сразу занялись обменом, потому что маме психологически

было тяжело оставаться на Свердлова, где всё напоминало о

папе. Кроме того, наша соседка – Мединская после ухода папы

почувствовала свободу и совсем озверела. Мы выставили на об-

мен нашу новую квартиру и две комнаты на Свердлова взамен

трёхкомнатной квартиры тоже в центральной части города. По-

скольку мы теряли в метраже порядка десяти метров, не требуя

доплаты, то обмен нашёлся довольно быстро. К концу года нам

уже открыла двери квартира на улице Кавказской. На удивле-

ние мы там довольно быстро освоились. Мама поддерживала,

как и прежде, домашний очаг, общалась с соседками по подъе-

зду, что даже трудно было предположить, и встречала Ирочку

после школы. К нам попрежнему приходили мамины друзья,

и, разумеется, наши тоже. Многие из них с большой теплотой и

благодарностью вспоминали эти встречи. Конечно, возраст дру-

зей родителей и расстояния не позволяли делать эти встречи

Щемящая радость воспоминаний

161

такими частыми, как это было раньше, и всё же у нас довольно

часто собирались гости. В 1978 году я был утверждён главным

технологом Украинского экспериментальнопроизводственно-

го объединения, а в 1979 году Татьяна тоже перешла на новое

место работы. Она была принята руководителем группы эко-

номистов конструкторскотехнологического бюро «Снабпроект».

Врастание в новые коллективы, освоение новых технологий и

задач – это было очень непросто. Мы приходили выжатые до-

мой, где нас встречали мама и Ирочка, которые быстро приво-

дили нас в норму, окутывая своей любовью и заботой.

Но наступили страшные месяцы конца 1979 года и начала

1980 года. Одна за другой больницы – «Охматдет», Городская

инфекционная и клиника Шалимова. Это было последнее

Ирочкино пристанищё. В 5 утра 12 марта 1980 года переста-

ло биться Ирочкино сердечко. Об этом больше не могу... Скажу

лишь, что наша дорогая и мужественная мама встречала нас,

как всегда спокойно, не показывая, чего это ей стоило. Ведь

для неё после папиной смерти Ирочка была самым дорогим и

любимым человечком. Теперь мама оставалась на целый день

одна, если не считать Рэськи – карликового пуделя, который

был куплен по просьбе Ирочки и, в котором она не чаяла души.

Бабушка приняла на себя все заботы об этом добрейшем и ми-

лейшем существе. Рэська пережила Ирочку на двенадцать лет

и на два года маму.

Отныне нашу жизнь мы делили между Кавказской и Бай-

ковым кладбищем. Огромное спасибо всем нашим друзьям и

близким, без поддержки которых мы не смогли бы пережить

это. Я чувствую, что наступил момент, когда нужно взять тайм

аут в моём относительно упорядоченном хронологически пове-

ствовании и перейти к воспоминаниям о друзьях родителей, с

которыми они прошли все жизненные этапы смолоду и до по-

следних дней. При этом я, наверняка, не смогу придерживать-

ся строгой логической цепочки, поскольку облака воспомина-

ний громоздятся в моей голове, спонтанно выводя на передний

план то одних, то других родительских друзей, одинаково им

дорогих и любимых.

И всё же начну с людей, вошедших в жизнь папы и мамы с

ранних лет.

В. Золотаревский

162

Владимр Яковлевич

Александров

Щемящая радость воспоминаний

163

Обаяние этого человека было настолько велико, что вся-

кий раз я с нетерпением ожидал очередной командировки в

Ленинград. Их гостеприимный дом для меня всегда был от-

крыт. Надо сказать, что на протяжении всей моей трудовой

деятельности, где бы я ни работал, мои профессиональные

интересы всегда были связаны с Ленинградом, что предо-

пределяло частые командировки. Поначалу это было НПО

«Аврора», затем Ленинградский монетный двор и, в конце

концов, ПО «Красногвардеец». И всегда я останавливался

на проспекте Смирнова у Александровых, где мне были ис-

кренне рады. Владимир Яковлевич сразу усаживал меня в

глубокое вольтеровское кресло, стоящее в углу его кабинета,

и выкачивал из меня интересующую его информацию. Его

интересовали, в первую очередь новые, как он говорил, па-

пины «хохмы», что происходило в Украине, и всегда просил

рассказать о последних примерах «жидоедства» (его слово).

Затем разговор переносился в его любимую биологию и не-

пременно завершался обменом литературными новостями.

В его доме я впервые познакомился с самиздатом. На тон-

ких листочках папиросной бумаги был отпечатан «Крутой

маршрут» Евгении Гинзбург – по сути, первая летопись

страшных событий сталинского правления. Сегодня об этих

годах написаны сотни, если не тысячи статей и книг, тогда

же только за хранение подобной литературы, можно было

схлопотать десяток лет всё ещё активно функционирующего

ГУЛАГа.

Наши замечательные беседы, обычно, прерывались сту-

ком в дверь, и в комнату вкатывалась Зинаида Ивановна

– жена Владимира Яковлевича. Это была очаровательная

и, несмотря на шарообразность фигуры, необычайно под-

вижная женщина с умными сияющими глазами и какойто

удивительной лёгкостью речи. Она была не просто умной,

но и очень мудрой женщиной. Ей удавалось на протяже-

нии практически всей их совместной жизни цементировать

семейные отношения, прощая Владимиру Яковлевичу его

бесконечные левацкие забеги, на которые он был весьма

охоч. Зинаида Ивановна безропотно и даже доброжелатель-

но принимала у себя в доме внебрачного сына Владимира

В. Золотаревский

164

Яковлевича. Семья Александровых поначалу состояла из

четырёх человек: Владимир Яковлевич или Вилка, как его

величала жена, сама Зинаида Ивановна, их сын Юлий, он

же Юлка и Матрёна Семёновна – домработница, хотя так

её называть просто не поворачивается язык, поскольку она

была родной человек – полноценный член семейства. Позд-

нее Юлий женился на очень милой своей коллеге Наташе,

со временем у них появилась дочка Анна, которая остава-

лась на попечении дедушки и бабушки и, разумеется, Ма-

трёны Семёновны, потому что родители – геологи вели по-

левой образ жизни. Анечка стала единственным светом в

оконце, объектом безумной любви и гордости дедушки и ба-

бушки. И, надо сказать, ребёнок этого вполне заслуживал.

Сегодня Анна Богданова (Александрова в девичестве) с му-

жем Миколой Богдановым и дочкой Зинаидой живут в Цю-

рихе. Анечка доктор биологии, руководит лабораторией и

профессорствует в Цюрихском университете. Представляю,

как был бы счастлив дедушка! У нас с ними, несмотря на со-

лидную разницу в возрасте, сложились понастоящему дру-

жеские отношения. Они побывали у нас в Кёльне, и мы не

заставили себя уговаривать с ответным визитом. Регулярно

«перескайпиваемся».

Здесь, пожалуй, мне хочется вернуться в начало начал.

Владимир Яковлевич родился в Черкассах в 1906 году в се-

мье провизора и учительницы. Они жили недалеко от дома,

в котором обреталась семья Золотаревских. Ребята быстро

подружились. Их было трое. Изя Золотаревский, Виля

Александров и Женя Лурье. Они были не разлей вода.

Долговязый Виля за свою непомерную любознательность и

выдающийся орган обоняния имел кличку «Носа». А у моего

папы была кличка «золотарь», позволяющая предположить,

что среди моих предков были золотари – золотых дел масте-

ра. В 1923 году семья Александровых переехала в Петрог-

рад. С тех пор папа и Владимир Яковлевич виделись лишь

эпизодически – наездами, но их дружба не тускнела.

В 1929 году Виля окончил биологическое отделение Пе-

троградского Университета. Он с головой ушёл в экспери-

ментальные работы по биологии. Уже в 1940 году он блестя-

Щемящая радость воспоминаний

165

ще защитил докторскую диссертацию. А в 1943 году у него

вышла, написанная в соавторстве с его учителем и другом

проф. Дмитрием Николаевичем Насоновым книга «Реакция

живого вещества на внешние воздействия». За неё им была

присуждена Сталинская премия второй степени. Половину

средств 50 000 рублей авторы перечислили на нужды Кра-

сной Армии. Но я никогда не видел на лацкане пиджака

Владимира Яковлевича этой лауреатской медали. Чтото

ему мешало её но-

сить.

После Войны

очень

обостри-

лись отношения

между

серьёз-

ными

учёны-

мигенетиками

и безграмотны-

ми выскочками

во главе с обла-

сканным властя-

ми

авантюри-

стом академиком

Т.Д. Лысенко. В

1948 году состо-

ялась печально

знаменитая сес-

с и я с у д и л и щ е

ВАСХНИЛа, на

которой генети-

ка была названа

«продажной дев-

кой империализ-

Владимир Яковлевич Александров

ма» и тем самым,

по сути, был нало-

жен строгий запрет на дальнейшие исследования клет-

ки.

Крупнейшими учёными страны было направлено пись-

мо руководству партии и правительства с протестом против

В. Золотаревский

166

махрового невежества принятого решения на сессии ВАС-

ХНИЛ 1948 года. Среди подписавших письмо был и В.Я.

Александров. На подписантов начались гонения. При этом

надо ещё учитывать, что всё это происходило на фоне ши-

роко развёрнутой антисемитской кампании под лозунгом

«борьбы с безродными космополитами». Владимир Яковле-

вич потерял свою лабораторию, лишился возможности вооб-

ще, где бы то ни было работать. Спасало лишь то, что он де-

лал переводы зарубежных научных работ и публиковал их

под фамилией своей жены Крюковой Зинаиды Ивановны,

благо они были кол-

легами.

Параллельно, не-

смотря ни на что,

Владимир Яковле-

вич у себя дома, во-

оружившись лишь

термосом и микро-

скопом, продолжал

проводить свои им-

Зинаида Ивановна Крюкова

периалистической

направленности эксперименты.

После развенчания Лысенко и его приспешников, типа

Презента, Владимир Яковлевич вернулся к активной науч-

ной работе. Он вновь возглавил лабораторию цитофизиоло-

гии и цитоэкологии. Я бывал у него в лаборатории, нахо-

дящейся в Ботаническом саду. Однажды я попал во время

обеденного перерыва. Меня поразила обстановка, царящая

за общим столом. Вся еда, принесенная сотрудниками из

дому, выкладывалась на всеобщее «обожрание». Здесь во

время этих совместных трапез решались не только профес-

сиональные вопросы, но и разруливались разнообразные

личные проблемы. Обстановка была очень доброжелатель-

ной и весёлой.

В эти годы за цикл работ по эволюции живого, связанной с

изменением температуры среды, Владимир Яковлевич был

удостоен высшей награды Академии наук СССР по биоло-

гии – Золотой медали им. И.И.Мечникова. Этой наградой

Щемящая радость воспоминаний

167

он очень гордился и с удовольствием её демонстрировал. В

1990 году В.Я.Александров был награждён орденом Лени-

на, но этой награды он както стеснялся.

В1993 году выходит в свет его книга «Трудные годы со-

ветской биологии», которой он как бы выполнил долг перед

поруганной наукой и учёными, загубленными лысенковщи-

ной, перед коллегами, прошедшими все круги ада и сумев-

шими победить мракобесие. Заключить мои воспоминания

о Владимире Яковлевиче мне хочется несколькими его афо-

ризмами, на которые он был большой мастак:

«Для каждого человека Вселенная – это лишь то, что он в

себя вмещает»;

«Жена – условие необходимое, но недостаточное»;

«Старость – это крупная личная неприятность, но нужно

жить в мире со своим возрастом»;

«Ничто так не способствует признанию заслуг учёного,

как его кончина».

Владимир Яковлевич Александров ушёл из жизни в 1995

году, не дожив нескольких месяцев до своего девяностоле-

тия.

В. Золотаревский

168

Евгений Маркович

Лурье

Щемящая радость воспоминаний

169

Женя Лурье родился в семье зубного врача на той же ули-

це Прорезной в Черкассах, что и папа, в том же 1906 году.

Их детские годы прошли в обычных для этого возраста за-

бавах. Играли в квача и жмурки, коцы и штандер, крутили

серсо и купались в речке, таскали яблоки из соседских садов

и промышляли на ближних огородах. Словом, у Носа, Золо-

таря и Женьки день был занят полностью. Семья, в которой

воспитывался мальчик Женя, сформировала некоторые осо-

бенности его характера. Слыша ежедневно безумные вопли

пациентов своего отца, Женя приобрёл устойчивое чувство

страха перед зубными врачами. Большую часть жизни он

провёл с беззубым ртом, пока его начальство в приказном

порядке под страхом увольнения не заставило привести рот

в божеский вид. С тех пор Евгений Маркович, и без того

очень красивый человек, блистал ослепительной улыбкой

Алена Делона. В 1924 году дядя Женя поступил в сельско-

хозяйственный институт, который и закончил по специаль-

ности агрономия. Во время учёбы он познакомился с Верой

Максимовной (19131994), ставшей до конца дней его вер-

ной и любящей женой. Вскоре он получил предложение, от

которого, как говорится, невоз-

можно было отказаться. Его при-

звали на службу в ОГПУ СССР,

повесили лейтенантские погоны

и назначили начальником сель-

скохозяйственной исправитель-

нотрудовой колонии (ИТК). У

них родились две девочки Гали-

на и Лариса. Дядя Женя часто

бывал в Киеве в командировках

и всегда останавливался у нас.

Мама относилась к нему с особой

симпатией и очень оживлялась

с его появлением. Мне запом-

нился такой случай. Дядя Женя

Подполковник Евгений и мама сидели на диване и раз-

Маркович Лурье при

говаривали. Неожиданно ему на

исполнении

колени прыгнул наш любимец –

В. Золотаревский

170

сибирский кот Руслик. Дядя Женя с отвращением сбросил

его на пол, потому что страсть как не любил кошачью поро-

ду, отдавая явное предпочтение собакам, которых держал

всю жизнь.

Но наш кот был принципиальной тварью и обид не про-

щал. Он уселся на холодильник «Саратов», стоящий в про-

ходе между комнатами и, дождавшись, когда дядя Женя

зачемто переходил из одной комнаты в другую, бросился

с диким воплем на него и разодрал ему левую руку. Что

было с пострадавшим описать трудно! Он выхватил из кобу-

ры пистолет и с криком «Убью!» стал гоняться за мститель-

ным животным по всей квартире. Но Руслан был хитрее и

значительно резвее. Он спрятался от обидчика в кухне на

антресолях. А мы общими усилиями постепенно успокоили

дядю Женю. Наш же драчун появился только после его отъ-

езда. Евгений Маркович проработал до выхода на пенсию

начальником ИТК в посёлке Божково под Полтавой. Тогда

он уже носил полковничьи погоны.

Каждый раз, приезжая к нам, он уговаривал папу и маму

отправить меня на лето к ним в Божково, всячески расхвали-

вая прелести их натурального хозяйства. И вот летом 1961

года я принял его любезное приглашение, решив провести

там свой отпуск. Тут нужно напомнить, что это было нака-

нуне нашей с Танюшей свадьбы. Таня в это же время поеха-

ла в Лозовую навестить тётю Дусю – первую жену Таниного

отца. А я, приехав в Божково, убедился, что у дяди Жени всё

действительно было отлично. И замечательные девчонки,

и природа, и свежайшая еда, которую очень вкусно готови-

ла Вера Максимовна. Таких молочных продуктов я не едал

больше никогда в жизни. Кроме того, меня очень занимала

кажущаяся романтика лагерной жизни. И всё же за 23 дня

я так исскучался по Тане, что, испросив разрешения у дяди

Жени и тёти Веры, поехал в Лозовую за Таней и привёз её

в Божково, где мы провели уже вместе прекрасную неделю.

Таня, к моей радости, всем очень понравилась, а дядя Женя

в неё просто влюбился и, по сути, стал крёстным отцом на-

шего брачного союза. Только много лет спустя он мне рас-

сказал, что на самом деле он хотел меня посватать за свою

Щемящая радость воспоминаний

171

младшую дочь Ларочку. А тут я, как говорится, в Тулу со

своим самоваром, да ещё с таким красивым. Дядя Женя во-

дил нас на экскурсию в зону, показывал псарню с лютыми

собаками и даже однажды взял с собой на ночную охоту на

зайцев в степи с помощью автомобильных фар.

Вера Максимовна все годы страдала серьёзным сердеч-

ным заболеванием, но это не мешало ей и девочкам актив-

но заниматься художественной самодеятельностью. Они

хорошо пели и принимали участие в концертах перед за-

ключёнными. Однажды на таком концерте присутствовал

и я. Позднее, глядя фильм В.Шукшина «Калина красная»,

я с некоторым душевным трепетом вспоминал тот концерт.

После ухода на пенсию в 1967 году семья Лурье переехала

в Одессу, где они поселились в большой квартире на улице

Островидова.

Вера Максимовна и Евгений

Маркович Лурье на пенсии

Мы с Таней бывали там у них и были дружны не только

с родителями, но и с девочками и их семьями. Галина выш-

ла замуж за вертолётчика Анатолия Могилу, а Лариса – за

инженера Валентина Конорева. Вся их большая и дружная

семья жила в Одессе. К сожалению, кроме Валентина, ему

на долгие годы, никого из старшего поколения не осталось в

живых. Евгений Маркович Лурье, дядя Женя, ушёл из жиз-

ни в 1997 году.

В. Золотаревский

172

Любовь Самойловна

Горкина

Щемящая радость воспоминаний

173

Мне всегда казалось очень показательным, что все друзья

её называли – Любочка. Не Люба, не Любовь и уж тем более

не Любовь Самойловна, а именно – Любочка. Её внешность

и располагающая манера общения никого не оставляли рав-

нодушным. Она выделялась даже среди очаровательных

девушек «Чипыстана», причём не только внешностью, но и

весёлой авантюрной энергией, странно сочетающейся с не-

свойственной молодости мудростью. Её биография – это ув-

лекательный приключенческий роман. Любочка родилась

в Одессе в 1909 году. К сожалению, я ничего не знаю о её

детстве и юности, не знаю и о том, каким ветром её занесло

в Киев, где она и познакомилась с моими родителями, друж-

ба с которыми не прерывалась никогда. Знаю лишь, что во

время одной из своих поездок в Одессу, она встретила кра-

савцаморяка Матицкого и вышла за него замуж. Бурный

роман очень скоро получил трагическую развязку. Выясни-

лось, что шикарный матрос дарил свою любовь не только

Любочке. Одна из любовниц, родив от него сына, подкинула

его им и скрылась навсегда. Любочка сумела простить не-

верного мужа и полюбить чужого ребёнка. Они назвали его

Валерием. Вскоре внезапно умер Любочкин муж. Она оста-

лась одна с больным ребёнком на руках. Врачи поставили

диагноз: детский церебральный паралич. Всю свою жизнь

Любочка положила на то, чтобы поставить ребёнка на ноги

и ей это удалось. Валерий ГоркинМатицкий стал журнали-

стом и работал вплоть до 2003 года обозревателем на радио

«Всемирная русская служба». С середины тридцатых годов

Любочка с сыном поселилась в Москве. Там она познако-

милась с молодым артистом Театра Сатиры – Александром

Борисовичем Прибыловским, который безумно влюбился в

Любочку и, несмотря на крайнюю мягкость характера, тут

проявил необычайную твёрдость и решительность, уговорив

Любочку выйти за него замуж. Надо сказать, что они про-

жили вместе до конца своих дней. В театре Александр Бо-

рисович, или, как его называла Любочка, Санечка, был да-

леко не на первых ролях, но дома – это был надёжный друг,

нежный муж и любящий отец. Своих детей у них не было.

Во время войны театр эвакуировали во Фрунзе. Здесь её

В. Золотаревский

174

энергия, ум и обаяние находят достойное применение. Она

стала заместителем министра культуры Киргизии. Там же

она познакомилась с академиком Александром Владими-

ровичем Палладиным, будущим бессменным Президентом

Академии наук Украины, дружбу с которым она сохранила

на долгие годы. В конце Войны Любочка с мужем и сыном

возвратились в Москву в двухкомнатную квартиру на Боль-

шой Дорогомиловской улице, где мы неоднократно быва-

ли. Когда театр приезжал на гастроли в Киев, они много

времени проводили у нас. Приезд Любочки был всегда для

родителей праздником. Хочу рассказать об одном, на мой

взгляд, потрясающем эпизоде, который как нельзя лучше

характеризует Любочку. Это было во время киевских гастро-

лей театра в 1952 году. У нас дома собрались, живущие в

Киеве, бывшие «чипыстановцы». Среди пришедших была и

Гильда Исааковна, муж которой всеми любимый Сейка (Ои-

сей Соломонович) отбывал срок по лживому состряпанному

на живую нитку антисемитскому процессу. Конечно, раз-

говор сразу коснулся этой темы. Любочка со свойственной

ей решительностью сказала: «Гильда, завтра сведи меня с

Сейкиным адвокатом. Мне нужны все документы и заявле-

ние о помиловании». Вечером следующего дня Любочка вер-

нулась со всеми необходимыми бумагами. Она была очень

сосредоточена и на вопросы родителей толком ничего не

объясняла. Утром она навела на себя марафет, оделась из-

ысканно, но скромно, и удалилась. А нужно заметить, что,

несмотря на очень ограниченные возможности, Любочка

всегда выглядела, пожалуй, не хуже английской королевы.

Вернулась Любочка после полудня возбуждённая и очень

довольная. Глаз от неё нельзя было оторвать.

Она рассказала, что попала на приём к Сидору Артемь-

евичу Ковпаку бывшему легендарному командиру Укра-

инской партизанской дивизии, а ныне заместителю Пред-

седателя Президиума Верховного Совета Украинской ССР.

Как уж ей это удалось – так и осталось тайной. Нам же она

нехотя объяснила, что просто вежливо и с улыбкой обрати-

лась с просьбой в секретариате. С.А.Ковпаку она поведала

горькую историю, которая приключилась с её оклеветанным

Щемящая радость воспоминаний

175

другом О.С.Коганом честным человеком с безупречной ре-

путацией и умоляла поручить детально и доброжелательно

разобраться в этом деле. Ковпак с неохотой пообещал. Но

она, выстрелив в хозяина кабинета своей обворожительной

улыбкой, попросила положить заявление о помиловании в

папку для срочных дел. Загипнотизированный Сидор Арте-

мьевич послушно выполнил её просьбу. Только после этого

Любочка сказала, что они здесь в Киеве с Театром Сатиры,

что можно позволить себе и отдых (не всё же заботы о благе

Украины), что завтра, например, великолепный спектакль

по пьесе В.В.Маяковского «Клоп» и она с радостью пригла-

шает его посетить театр. Каково же было удивление, когда

на следующий день Санечка вернулся после спектакля с вы-

таращенными глазами и, запинаясь, поведал, что на спек-

такль пришло почти всё руководство республики во главе с

первым секретарём ЦК КПУ Леонидом Георгиевичем Мель-

никовым. Через два месяца Сейка вернулся домой. Вот в

этом поступке Любочка вся. В 1961 году Любочка приехала

на нашу с Танюшей свадьбу.

Любовь Самойловна Горкина

В. Золотаревский

176

Она прекрасно справилась с ролью тамады, которую с ра-

достью взвалила на себя. При этом она, несмотря на возраст,

была едва ли не самой привлекательной из женщин, не счи-

тая, разумеется, невесты. Мы получили от Любочки целый

ряд простых, но очень важных жизненных установок. Вот

три из них, которыми сама Любовь Самойловна следовала

всегда:

«Ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как

вежливость».

«Лучшее украшение женщины – улыбка».

«Человек должен делать добрые дела».

Щемящая радость воспоминаний

177

Овсей Соломонович

и Гильда Исааковна

Коганы

В. Золотаревский

178

Сейка так у нас дома его называли родители. Для нас –

детей он был дядя Сея. А вообщето его полное имя – Овсей

Соломонович Коган (1907 – 1984). В наш дом он попал, же-

нившись на «чипыстановской» красавице Гильде – Гильде

Исааковне Шмуклер (1908 – 1984). Когда я с ними познако-

мился, это были, на мой взгляд, достаточно пожилые люди

явно семитской внешности, крепко потрёпанные жизнью.

Сейка был жилистым смуглым шатеном среднего роста с ог-

ромными тёмными глазами и крючковатым носом. Этот нос

и природная сутулость придавали его внешности орлиный

облик, за что ещё смолоду получил кличку «орёл». Глядя же

на Гильду, трудно было предположить в ней ту красоту, о ко-

торой говорили родители. Это была болезненного вида хруп-

кая брюнетка. Тонкая кожа лица не могла скрыть нежной

голубизны кровено-

сных сосудов. Пожа-

луй, единственное,

что напоминало о

прежней красоте,

были большие ка-

рие

миндалевид-

ные

библейские

глаза.

Вместе они к нам

приходили только

по званым случаям.

А Сейка сам бывал

часто. Он был не

только другом, но

и постоянным пар-

тнёром родителей

по преферансу. У

нас в семье Сей-

ку очень любили,

называли

Распа-

сейкой и всегда

Гильда Исааковна Шмуклер,

удовольствием

1928 год

ждали его прихода.

Щемящая радость воспоминаний

179

Это был понастоящему живой человек. Он был заядлым

рыбаком, азартным картёжником, любил выпить. Играть

с ним в преферанс было одно удовольствие. Помимо того,

что он был хорошим игроком, он ещё и обладал бешеным

темпераментом. Неожиданно выигранная им игра вызыва-

ла бурю весёлых эмоций, а ошибка партнёра, не смотря на

ничтожные ставки, грозила членовредительством. И тогда

глаза его загорались дьявольским светом, что очень гармо-

нировало с его внешностью.

Родители играли

слабее его и, раз-

умеется, большей

частью проигрыва-

ли. Папа к этому от-

носился с олимпий-

ским спокойствием,

а мама – иногда не-

рвничала. Так что

страсти

разгора-

лись нешуточные.

В середине игры

делалась

пауза

на ужин. При этом

если мама предла-

гала чай с пирога-

ми, Сейка выра-

жал свой протест

возгласом: «К чёрту

чай! Рюмку водки

и хвост селёдки!».

Иногда к игре при-

соединялся и я, тог-

да Сейка изо всех

сил старался себя

сдерживать, пони-

мая, что моя игра

ничуть его не хуже.

Овсей Соломонович Коган

В 1962 году тор-

В. Золотаревский

180

жественно отмечалось Сейкино 55летие. Жили они на

Большой Житомирской во встроенной в мансарду квартире.

Добраться до них при отсутствии лифта было непросто. Но

обставлено всё было с выдумкой и хорошим юмором. Лест-

ница от первого этажа и до мансарды была увешана шутли-

выми самодельными лозунгами и стишками. По этому слу-

чаю папа написал поздравительные стихи.

Овсею Когану пятьдесят пять!

Сейка разумное, доброе, вечное...

Вновь Распасейка1 юбиляр.

Живучая однако раса!

Меня уже бросает в жар,

когда я вижу чуб Тараса.

Всё тот же бал на чердаке,

шум, гам, шарад головоломка,

и Ювеналов бич2 в руке

его тщедушного потомка.

Я это знаю назубок,

как вкус вина, плодов и ягод,

как то, что Распасейка бог3,

рабочий вол и доходяга.

Взгляните на его лицо.

Что видим в кадре, судя строго?

Оно (лицо) заподлицо

с коричневым регланом Бога.

Кто в кадре не найдёт следов

бессониц, частых возлияний,

нечеловеческих трудов

и человеческих страданий?

Вот он ползёт на свой чердак

от копоти табачной смуглый.

Он правда юбиляр не круглый,

но круглый... как это... вот так.

Щемящая радость воспоминаний

181

А впрочем, что ронять слезу,

пируя, сидя на скамейке?

Кто видел на ветру лозу,

поймёт в чём сила Распасейки.

Домой приходит трупом труп...

Но вот жена подкрутит гайки,

даст пить Орлу4... и поутру

он вновь бренчит на балалайке.

А если светит преферанс,

старик Орёл страшней кондора...

И тут уже поют романс

финансы у его партнёров.

Здесь гения видна печать!

С Орла, как говорится, взятки гладки.

Царю ль пернатых получать

на мизере при птичке взятки.

Нет! В крайнем случае одну

из трёх. Напрягши все усилья,

царь птиц Орёл, идя ко дну,

внезапно расправляет крылья.

Короткий взмах! Парад але!

И он, как бы в пылу азарта,

под громкий клёкот, на столе

вдруг перемешивает карты.

Приём известный! Что ж, ейёй,

и мы не раз в своих же стенах,

как дураки, по шесть рублей

ему платили в новых ценах5!

Соображенье у стола

и мы не раз теряли сдуру,

вместо того, чтобы Орла

спокойно общипать, как куру...

Но дело прошлое... Орлу

должны воздать мы по заслугам.

Он был всегда нам лучшим другом.

Как Богу воздаём хвалу.

В. Золотаревский

182

Орлу бойцу, царю пернатых,

от всей души, не скондачка,

от нас и от детей женатых

и неженатого внучка.

Цвети на радость Гильде, Юре,

служи стране своим трудом.

Пусть впредь невзгоды, беды, бури

минуют Распасейкин дом.

Но мы хотим, чего таиться,

чтобы Орёл в недобрый час,

темня на мизере при птице,

пять взяток получил хоть раз!

03.02.1962 год.

1 кличка Овсея в нашей семье.

2 синоним поэзии гневного обличения.

3 прозвище с молодых лет.

4 прозвище, связанное с орлиной внешностью.

5 недавно произошла денежная реформа.

А какое удовольствие мы все получали от совместной ры-

балки! Это речь идёт о нашем летнем пребывании на Десне

в Пирново. Ира, работая начальником финотдела Строй-

треста №1, имела возможность получать туда путёвки. На

рыбалку Сейка подымал всех ни свет, ни заря. Мы выходи-

ли на Десну большой рыболовецкой артелью: Сейка (бугор),

папа, Таня и я. Накануне вечером он учил нас, как делать

наживу и прикормку. Он варил для рыбы вкусную перловую

кашу со специальными только ему ведомыми добавками и,

смешав её с местной глиной, крутил так называемые «ба-

лаболы», которые во время рыбалки забрасывались в воду,

как аппетитная завлекалочка для рыбы. К завтраку мы воз-

вращались всегда с рыбой, но в наши обязанности (главным

образом Танины и мои) также входила её чистка.

За ужином к рыбке всенепременно подавалась водочка, и

жизнь сверкала всеми цветами радуги. Но был у дяди Сеи

ещё один талант, который выделял его из всех родитель-

ских друзей. Он обладал феноменальной музыкальностью.

Щемящая радость воспоминаний

183

Он самостоятельно научился игре на скрипке, освоил игру

на гитаре и балалайке. Я думаю, что ему было под силу ов-

ладеть любым музыкальным инструментом. Разумеется, у

него был абсолютный слух, но, когда он напевал даже про-

стую мелодию, ему удавалось наполнить её поразительным

многоголосием нюансов. Невольно приходило на ум сравне-

ние с видимым простым белым цветом, который состоит из

целой гаммы различных цветов. Это у меня вызывало бурю

восторга. Такое количество полутонов я слышал только в ис-

полнении Леонида Осиповича Утёсова.

К сожалению, я плохо знаю все этапы жизни Сейки и

Гильды. Могу лишь сказать, что по образованию они оба

были экономистами и работали до Войны на этом попри-

ще. После войны дядя Сея работал в какомто учреждении

начальником плановоэкономического отдела. Там в годы

борьбы с космополитизмом было состряпано дело, состоялся

скорый судрасправа, и дядя Сея получил семь лет. О том,

как он, благодаря Любочке, освободился, я уже писал.

После лагеря, конечно, его не брали ни на одну работу

по специальности, и он вынужден был работать в артели,

изготавливающей металлические кроватные сетки. Кстати,

там он встретился и познакомился с Маратом, который тоже

после отсидки только в этой артели сумел найти себе работу.

На их руки страшно было смотреть – сплошные кровавые

мозоли.

Позднее Сейка устроился на работу в школу учителем пе-

ния, где проработал десять лет, а параллельно руководил

художественной самодеятельностью в Киевском институте

кибернетики, где вместе с сыном Юрием ставили к первому

апреля замечательную «Юморину».

В. Золотаревский

184

Юрий Овсеевич и Овсей Соломонович Коганы

Гильда в послевоенные годы зарабатывала, печатая на

пишущей машинке. Припоминаю два папиных экспром-

та, уже не помню по какому поводу, посвящённых Сейке и

Гильде.

Щемящая радость воспоминаний

185

НЕТ БОГА КРОМЕ БОГА

Слесарь, клезмер, жрец науки,

Бог в искусстве и жратве,

Сейка мастер на все руки,

Но испытывает муки,

Оттого, что рук лишь две.

ПЕЧЁТ И ДОПЕКАЕТ

Печёт страницы Гильда,как блины.

Сыночка нянчит нежно, до оскомы.

Но иногда объестся белены,

И мужа в блин... Тем хуже для жены:

Мы все не молоды, мы все больны;

Только б не вышел блин не комом комой!

С горечью должен сказать, что после ухода из жизни в 1973

году моего папы, Сейка стал бывать у нас всё реже и реже. Я

думаю, что в этом не последнюю роль сыграла Гильда. Но я

им не судья, мне просто было жаль маму, которую огорчало

это охлаждение в их отношениях. Последние годы Сейка и

Гильда очень болели и умерли с разницей в три дня в 1984

году. А закончу эту главу я рассказом о том, как я нашёл их

сына – Юру, которому мне нужно было задать несколько во-

просов в связи с этой моей работой и попросить фотографии

его родителей, которых в моём фотоархиве не оказалось. Мой

розыск по Интернету не дал результатов, а попытки обна-

ружить его следы в Киеве тоже оказались тщетны. Помогла

мне Лёля дочка папиного друга юности Саши Бернштей-

на, живущая в Берлине. По телефону она сообщила мне, что

по её сведениям Юра двадцать лет назад ездил поработать

по контракту в СанХосе столицу КостаРики. И я решил

написать ему письмо в полном смысле «на деревню дедуш-

ке», в котором изложил суть проблемы и все возможные свои

координаты. Прошло три месяца, и я уже потерял надежду.

Однако, какова же была моя радость, когда неожиданно про-

вякал скайп и в нём появился Юра. Оказывается, в Коста

Рике, а конкретно в СанХосе, нашлось не так много евреев,

а уж Юрий Коган и вовсе обнаружился лишь один.

В. Золотаревский

186

Мария Исааковна

Каган

Щемящая радость воспоминаний

187

Мария Исааковна Каган (19071979) – Марочка. Она была

ближайшей маминой подругой, а потому и самым близким

всей нашей семье человеком. Можно, пожалуй, даже ска-

зать, что она просто была членом нашей семьи.

Мария Исааковна Каган

В прошлом «чипыстановская» красотка, человек редкой

общительности, всю свою жизнь окружённая людьми из са-

мых разных социальных слоёв общества от ресторанных

грузчиков до литературной украинской элиты. Со всеми она

В. Золотаревский

188

находила нужный тон и всегда могла поддержать любую

тему в разговоре, со всеми была в приятельских отношени-

ях. У Марочки была симпатичная речевая особенность. Она

вместо буквы «л» произносила букву «в». И это «быво очень

миво». Её биография могла бы стать сюжетом для остросю-

жетного романа.

До Войны она была замужем за ответственным работни-

ком НКВД, о котором я ничего не знаю. Знаю лишь то, что

при очередной чистке рядов органов безопасности он в 1937

году был расстрелян. Марочку же спасли от ареста сослу-

живцы её мужа, которые к ней относились с большой тепло-

той. Они посоветовали ей немедленно скрыться, и она уеха-

ла из Киева. А вскоре началась Война. Во время эвакуации

Марочка с больным отцом оказалась в Челябинске. Жили

впроголодь. Чтобы поддержать больного отца Марочка на

рынке выменивала какието тряпки на продукты питания.

Однажды она, покупая на базаре у спекулянта остаток хлеб-

ной карточки, была арестована. Это совпало с кампанией по

борьбе со спекулянтами. Устроили показательный процесс,

на котором были осуждены и продавец, и покупатель. Ма-

рочка получила 5 лет лагерей. Но и там она пользовалась

любовью и уважением своих сокамерниц, спасших её от при-

ставаний одного из начальников лагеря. Когда казалось,

что развязка неминуема, соседки по камере предложили ей

проглотить какуюто дьявольскую смесь, которая должна

была привести Марочку на больничную койку, упрятав её

тем самым от похотливых притязаний. Однако это средст-

во привело к тяжелейшему оттёку горла и повредило голо-

совые связки. Цель была достигнута, но с тех пор Марочка

разговаривала хриплым почти мужским голосом с сипя-

щими прерывающимися звуками (очень напоминало голос

Галины Волчек). Выйдя из лагерной больнички, Марочка

обратила на себя внимание уголовного авторитета – Васи, и

он взял её под свою защиту вплоть до её условнодосрочного

освобождения.

После отсидки Марочка вернулась в Киев и вышла замуж

за милого скромного инженера Бориса Самойловича Кап-

лана, живущего в маленькой комнате этажом выше нас на

Щемящая радость воспоминаний

189

Прорезной. Он носил очкилинзы, через которые были вид-

ны нереальных размеров серые глаза. Он был очень хоро-

шим шахматистом, что нас с ним сближало в период моего

активного увлечения этой древней игрой. Однажды Мароч-

ку разыскал (один Бог ведает как) её бывший солагерник

воррецидивист Вася. Он предложил ей вместе с ним бежать

за границу. Конечно, Марочка отказалась. Тогда он вынул

перстень с огромным бриллиантом и попытался подарить

его. Насилу Марочке както удалось от всех этих предло-

жений отвертеться. Больше Вася в её жизни, к счастью, не

появлялся. Вскоре неожиданно умер Борис Самойлович, и

Марочка осталась опять одна.

Она стала приходить к нам по несколько раз на дню, рас-

пираемая от необходимости поделиться какиминибудь,

чаще всего ерундовыми, новостями. Благодаря своей неве-

роятной контактности, она знала всё обо всех и обо всём. Но-

вости в независимости от их значимости она рассказывала

с горящими глазами, не вынимая папиросы изо рта. Ког-

да же собеседник пытался её переключить на какиелибо

свои события или впечатления, она, зачастую не дослушав

до конца, перебивала его словами: «Нет, вучше!» и расска-

зывала свой вариант аналогичного сюжета. Если Марочка

заскакивала к нам, когда мы сидели за столом и обедали, и

мама предлагала ей пообедать с нами, она всегда поначалу

категорически отказывалась, но, спустя мгновение, как бы

нехотя произносила: «Борщ я, пожавуй, съем». Но все эти

милые и даже забавные особенности характера лишь добав-

ляли краски к её основным чертам. Марочка была отзывчи-

вым и надёжным другом. Особенно это проявлялось, если

она видела, что комуто нужна помощь. Тут она была изо-

бретательна и неудержима.

Все послевоенные годы своей жизни она работала в из-

дательстве «Радянский письменник» машинисткой, куда

её привел очень близкий друг известный украинский

писатель Юрий Петрович ДольдМихайлик. В её доме бы-

вали многие украинские литераторы, с которыми она лег-

ко поддерживала приятельские отношения. Здесь мож-

но было встретить М.Стельмаха, И.Дзюбу, А.Малышко,

В. Золотаревский

190

Л.Вышеславского и других. После смерти папы Марочка

стала подбрасывать маме работу на машинке, чтобы отвле-

кать её от горестных мыслей. При этом она держала себя

нарочито строгим начальником, неукоснительно требуя от

мамы точного выполнения сроков сдачи работ. Запомнилось

Марочкино шестидесятилетие, которое отмечалось два дня.

Марии, Марфе, Маре – вместе

в день юбилея, но без лести.

«Какая жуткая кошмара,

Сегодня выродилась Мара!»

Так много лет тому назад

красотке в день её рожденья

поэты в чашу поздравленья

плеснули скептецизма яд.

Но вот сегодня шестьдесят...

Не верится. Давно ли Марфа,

стан повязав дерюжным шарфом,

к лицу любая тряпка ей,

являлась к нам на Прорезную1

с поклонниками всех мастей

ошуюю и одесную?

Года ушли, но юный пыл

за ними не ушёл в погоню.

Мария вся как на ладони,

как в те годочки так и ноне,

с её вопросом: «Где ты быв?»2

Как и тогда с осанкой гордой

в гостях за праздничным столом,

где угощают пирогом,

она твердит: «Сыта по горло!»

Но, между прочим, вслед за тем,

тарелку протянув хозяйке,

вдруг говорит: «А впрочем, дайка,

кусочек я, пожавуй, съем.»

Щемящая радость воспоминаний

191

Но чтото в Маре изменилось.

Она не выродилась, нет,

скорей всего переродилась

за столько зим, за столько лет.

Конечно, не во всём. В деталях.

И тут припоминать мы стали...

В те годы взвешивала слово

/помалкивать –хороший тон/,

сейчас красноречива, словно,

в неё вселился Цицерон.

Сейчас она оспорит твёрдо

любую мысль, любой резон...

От Ноя и до Резерфорда

таков её диапазон.

Всё ей доступно, всё известно

о чём бы ни был разговор.

Пускай порою мыслям тесно,

зато словам всегда простор.

Малыш животиком страдает.

Вопрос изучен глубоко:

«А Стельмах всётаки считает,

что виновато молоко!»

Она карабкалась на кручи,

исколесила север, юг...

Непревзойдённое «нет вучше»

рты затыкает всем вокруг.

Коснётся ль речь деторожденья,

кибернетических глубин

На всё у Марфы точка зренья.

Кто не согласен, тот кретин.

Всегда права! Не спорьте, бросьте,

иначе солнце застит мрак.

Не раз мы наблюдали как

она «кипева вся от звости.»

Не тронь её, когда сердита.

А до дискуссии дойдёт,

с четвёртой буквы алфавита,

не моргнув глазом, обзовёт.

В. Золотаревский

192

В дни приступов радикулита,

когда гнездится боль в ноге,

Не тронь её! Она разбита.

Тут могут выйти на орбиту

слова не только с буквы «Г».

О, доктор Бротман3, тёзка Мары,

как жизнь становится сложна,

когда раздастся в трубке ярый,

осипший голос: «Я больна!»

Мужайтесь БротманАйболит!

Вы ей по части аспирина,

она ж насчёт врачейкретинов,

и в бой вступает алфавит.

В короткой этой перепалке

такой густой словесный фон,

такие перлы, ёлкипалки,

что аж краснеет телефон!..

Друзья, о юбилярше Марфе

сыграл я оду на басах.

А можно было бы на арфе,

на самых нежных голосах.

Она в друзьях души не чает,

все псы на свете ей сродни.

Ответ «мне это не мешает»

стал классикою в наши дни.

Едва войдя в её обитель,

и ты становишься другим.

Ты тоже Бахмач отправитель4,

ты тоже чемто одержим.

И хочется звонить кудато,

весь мир прибрав к своим рукам,

объять всё то, что не объято,

кричать восторженно: «Ребята!»

уже пидтоптаным дядькам.

Как спутник «Молния» мгновенно

любую новость, слух любой,

дав фору всем земным антенам,

передавать наперебой...

Щемящая радость воспоминаний

193

Да, в этом сила юбилярши.

Заложен в ней особый код.

Другие с каждым годом старше,

она ж моложе что ни год!

Мы ценим, любим нашу Мару,

и он, и вы, и ты, и я,

ей отказать ни в чём нельзя...

А в общем всётаки, друзья,

какая жуткая кошмара!

Киев, 1969 год.

1 Улица Киева;

2 Марочка вместо «Л» произносила «В»;

3 известный в те годы врачневропатолог,

приятель Марочки;

4 – в годы Войны диспетчер на железнодорожной станции

Поскольку она жила в коммунальной квартире, то в этом

празднике жизни принимали участие все соседи. У Заслав-

ских были накрыты столы, а все остальные помогали стулья-

ми, столовыми приборами и приготовлением праздничных

блюд. На первый день были приглашены Марочкины дру-

зьясверстники, а на второй – молодые друзья. В итоге у неё

побывало более тридцати человек, что уже само по себе го-

ворит о многом. В декабре 1979 года Марочку при переходе

улицы сбила машина. Черепномозговые травмы оказались

несовместимыми с жизнью и спустя несколько дней, не при-

ходя в сознание, Марочка скончалась. Без жгучего чувства

стыда не могу вспомнить, как мы, получив от соседки Со-

фьи Заславской ключи от её комнаты, устроили настоящий

обыск в поисках сберегательной книжки на предъявителя, о

которой нам Марочка рассказывала. Но нас, судя по всему,

опередили. После кремации мы похоронили урну Марочки

недалеко от нашей могилы на Байковом кладбище. И, ко-

нечно же, всякий раз бывая на кладбище, подходили к её

камешку, прибирали и клали цветы. Для мамы после смер-

ти папы это была, пожалуй, самая большая потеря. До 12го

марта оставалось меньше трёх месяцев...

В. Золотаревский

194

Рафаил Соломонович

и Нина Нухимовна

Скоморовские

Щемящая радость воспоминаний

195

С Рафой Скоморовским (18991962) родители познакоми-

лись в том же «чипыстановском» молодёжном сообществе,

где Рафа, хотя и не был активным участником всех сборищ,

но пользовался авторитетом, поскольку был существен-

но старше всех и уже к тому времени сформировался как

литератор. Он в те годы работал в киевской газете «Проле-

тарская правда», писал стихи и активно публиковался. Мо-

лодёжь относилась к нему настолько уважительно, что папа

в те времена даже ни разу не написал на него никаких под-

трунивающих стишат. А жаль! Однако роль вожака была

не для него писана. Этот незаметный, скромный и тихий

человек, если чем и выделялся, то только своей непоказной

эрудицией. Внешне его отличали огромные добрые и груст-

ные, как у сенбернара, глаза, выдающийся лоб мыслителя и

обезоруживающая детская улыбка.

Я впервые встре-

тился со Скоморов-

скими уже после

их возвращения из

Уфы, куда они были

эвакуированы вме-

сте с Союзом писате-

лей Украины. Дядя

Рафа, как член Со-

юза писателей, уже

в 1944 году полу-

чил двухкомнатную

квартиру в подваль-

ном этаже писатель-

ского дома «Ролит»,

о котором уже шла

речь. Через десять

лет

Скоморовские

переехали в том же

доме в квартиру эта-

жом выше.

Рафаил Соломонович

Скоморовский

В. Золотаревский

196

Их семья состояла

из трёх человек: са-

мого Рафаила Соло-

моновича, его жены

– тёти Нины, Нины

Нухимовны (1903 –

1972) и сына Виктора,

который старше меня

почти на три года.

Невзирая на суще-

ственную для того

нашего возраста раз-

ницу в годах, дружба

родителей предопре-

делила и наши дру-

жеские отношения. У

нас были общие ин-

тересы: книжки, ув-

лечение фотографией

и музыкой. Помню

наши походы на Вла-

Нина Нухимовна Скоморовская

димирскую горку, где

обычно субботними или воскресными вечерами мы слуша-

ли классическую музыку в исполнении симфонического

оркестра под управлением Натана Рахлина. До сих пор не

могу забыть в их исполнении Вторую венгерскую рапсодию

Листа. А ещё мы любили оперную музыку. Кстати, Витя на

какомто этапе неожиданно запел густым басом – сочно и

громко.

Да, чуть не забыл, был ещё один полноценный член семьи

Скоморовских – неведомой породы весёлый пёс Бум. Это был

коренастый крепыш, который с трудом дожидался момента,

когда его выведут погулять, тогда он давал себе волю, и дядя

Рафа под натиском этой неодолимой силы пушинкой взмы-

вал вверх по лестнице вслед за тянущим его Бумом.

Тётя Нина работала в УНДИПе (Украинский научноис-

следовательский институт педагогики) в качестве младше-

го научного сотрудника. Она была соавтором учебников по

Щемящая радость воспоминаний

197

украинскому языку для младших классов средней школы.

Не помню, курил ли дядя Рафа, но тётя Нина курила без-

божно. Она, сколько её помню, выглядела очень худой, даже

измождённой женщиной. И только её насмешливые и ум-

ные глаза говорили о её внутренней жизненной энергии.

Порядочность, благородство и полное отсутствие хва-

тательного рефлекса определяли уровень жизни Скомо-

ровских. И дядя Рафа и тётя Нина были очень слабо при-

способлены к элементарным жизненным трудностям, что,

естественно, отражалось на их крайне скромном быте.

У Рафаила Соломоновича Скоморовского вышли в свет

два романа «Интеллигенты» (1930), «Суровые годы» (1957)

и множество рассказов.

Все его произведения отличались острой приметливостью

и отточенным авторским стилем.

Рафаилу Скоморовскому

в день шестидесятилетия

Рафа,друг, погляди,

боевые товарищи седы...

Время нас не щадит, подгоняет,

но в этом ли суть?

Несмотря на лета,

все задиры мы и непоседы,

каждый голову чёрту,

играючи, может свернуть!

Я не зря помянул,

да простят мне товарищи, чёрта.

Бес хитёр.

То,глядишь,

заколдует внезапно перо,

то сосуды сожмёт,

то напротив, расширит аорту,

а бывает и так,

что без спросу залезет в ребро...

В. Золотаревский

198

Я увлёкся, друзья,...

Рождество на носу... а в сочельник

ясно прёт чертовщина

и прочая там ерунда...

Извините. Пардон.

Я как тот незадачливый мельник,

у которого вдруг

прососала плотину вода.

Юбилей!

Я, друзья,

не сторонник сенсаций и шума,

и недаром мой ум

бередит неотвязная мысль:

полно нужен ли бум?

И нельзя ль юбиляру без Бума1

обойтись у себя,

как и мы без него обошлись?

Голиафа и то

это б за десять лет подкосило...

Что за вид,

что за видик,

как скажут в одессе «видок»!

Вдоль по улице пёс

с небывалою дьявольской силой

Скоморовского тащит,

струной натянув поводок!

Это шутка, конечно.

Но вот извлекаю из шкафа

томик прозы твоей.

Хорошо! Узнаю старика!

Ювелиру под стать.

Дорогой, ненаглядный мой Рафа,

по душе мне твоя

рафинированная строка!

Щемящая радость воспоминаний

199

Пережитых событий

мелькает подробная лента.

Вижу ясно,

следя с благодарным вниманьем за ней,

как в «Суровые годы»2

тщедушные «Интеллигенты»2

без остатка себя

отдавали Отчизне своей...

Что тебе пожелать?

Были б только здоровье и силы!

Дедом стань, как и я,

это тоже потребует сил...

Словом, как говорится,

до возраста Мафусаила

доживи, дорогой,

уважаимый Рафусаил!

Ничего, что в кудрях

серебрятся скупые снежинки,

скрип пера в нашем возрасте

оптимистический скрип...

Пусть романы жена

переписывает на машинке,

на простой Ундервуд

променяв свой мудрённый Ундип3!

Важно вовремя точку

поставить в стихотвореньи.

Многословные оды

в наш век скоростей

Не в чести...

В знак любви и почтенья,

черту подводя в заключенье,

скромный адрес позволь

от души тебе преподнести:

г.Киев, ул.Свердлова 24, кв.54.

1 любимый беспородный пёс Скоморовских;

2 названия книг Р. С. Скоморовского;

3 Украинский НИИ педагогики.

Киев, 1959 год.

В. Золотаревский

200

В 1962 году в результате тяжёлого сердечного недуга Ра-

фаил Соломонович ушёл из жизни. Когда хоронили дядю

Рафу, к папе подошёл Микола Упеник известный украин-

ский поэт и сказал: «Как жаль Рафу! Такой был хороший

человек! Ему даже никто не завидовал»!

Десять лет спустя в 1972 году вышел сборник рассказов

Рафаила Скоморовского с символическим названием «Воз-

вращение». С Витей и его женой Лилей мы попрежнему

поддерживаем дружеские отношения, несмотря на то, что

живём в разных странах. Собирая материал для этой книги,

я неоднократно разговаривал на эту тему с Витей и он мне

напомнил, что после смерти дяди Рафы у тёти Нины возни-

кли проблемы с оформлением наследования изза какихто

неточностей в документах. К этому подключился мой папа

и помог уладить возникшие трудности. По части помощи

папа был очень лёгок на подъём. Раз в дватри года мы бы-

ваем в Киеве, а в промежутках связываемся по замечатель-

ному скайпу. Вопервых, не только слышно, но и видно, а

вовторых – пока бесплатно. Правда, надо сказать, что после

отъезда дочек (Анна – в Израиле, а Елена – в США) у них

существенно изменился образ жизни. Они стали всерьёз ис-

поведовать иудаизм и даже, как и положено, сменили име-

на. Отброшены прочь все прежние светские даты и, соответ-

ственно, праздники, хотя с ними прожита большая часть

жизни... Витя теперь – Арон, а Лиля, пройдя через сложную

процедуру принятия гиюра, стала Леей. Теперь Витя, на

мой взгляд, пребывает в умиротворённосчастливом состо-

янии, а Лиля, как мне кажется, мудро покорилась судьбе.

Мне очень интересно, как к этому отнеслись бы дядя Рафа и

тётя Нина. Но, увы, этого узнать уже не дано.

Говоря о Скоморовских, совершенно естественно вспом-

нить их ближайших друзей Бергольцевых, дружба с кото-

рыми долгие годы украшала жизнь моих родителей. Семён

Николаевич и Эсфирь Евсеевна Бергольцевы были профес-

сиональными юристами. Дядя Сёма всю свою жизнь про-

работал адвокатом, будучи одно время членом президиума

Киевской коллегии адвокатов, а тётя Фира – юрисконсуль-

том одного из киевских учреждений. Они жили на шестом

Щемящая радость воспоминаний

201

этаже в доме на улице Саксаганского в большой комнате с

балконом. До Войны родители, Скоморовские и Бергольце-

вы встречались довольно часто, а после возвращения из эва-

куации их встречи, к сожалению, стали реже, но попрежне-

му они явно доставляли им радость.

Семён Николаевич и Эсфирь Евсеевна Бергольцевы

и Рафаил Соломонович Скоморовский, 1938 год

Это были образованные, очень доброжелательные и при-

ветливые люди. Дядя Сёма запомнился мне худощавым

человеком небольшого роста приятной внешности с распо-

лагающей улыбкой. Он прошёл Войну, был участником Ста-

линградской битвы. Тётя Фира – среднего роста красивая

женщина с пышными седыми волосами. В её присутствии

все както становились серьёзнее, видно собеседников ор-

ганизовывала её мобилизующая собранность. Мне всегда

было очень интересно слушать их разговоры.

Как жаль, что всё это ушло вместе с этими замечательны-

ми людьми.

В. Золотаревский

202

Алла Михайловна

Лещинская

Щемящая радость воспоминаний

203

В доме на улице Прорезной, где родилась моя мама, прош-

ло и детство сестёр Лещинских. Их было трое: старшая – Ва-

лентина, средняя – Инна и младшая Алла. Все они закончи-

ли факультет иностранных языков, но жизнь их, разумеется,

сложилась поразному. Валентина Михайловна стала заве-

дующей кафедрой иностранных языков романогерманской

группы Киевского Университета. Внешне это была крупная

малопривлекательная женщина с плоским лицом и при-

плюснутым носом и мужеподобной фигурой. У неё была доч-

ка Лёля, с которой я одно время поддерживал приятельские

отношения. Общение с ними мне всегда доставляло боль-

шое удовольствие, но при этом меня не покидало ощущение,

что я безнадёжно не дотягивал до их уровня. Жили они в

маленькой однокомнатной квартирке в Дионисовском пере-

улке. Я почемуто воспринимал их, как пришельцев из про-

слойки рафинированной интеллигенции прошлого века.

На мой взгляд, это чувствовалось во всём – в сфере их инте-

ресов, манере (скорее манерности) общения и даже в быту.

Валентина Михайловна с Лёлей изредка бывали у нас, но

дружеские отношения с мамой и папой у них не сложились.

Я также не помню, чтобы когданибудь родители, в отличие

от меня, бывали у них. Сегодня эту ветвь клана Лещинских

поддерживает Лёлина дочка – Аннушка. Что же касается

Инны Михайловны, то она практически всю жизнь жила и

работала в Москве, где следы её необъяснимо затерялись. А

вот Алла Михайловна (1909 – 2008), или Аллочка, как её все

называли в нашей семье, была маминой ближайшей подру-

гой с детских лет и на протяжении всей жизни. В молодости

это была очаровательная девушка, мимо которой, не огля-

нувшись, не мог пройти ни один мужчина. Человек с глаза-

ми, горящими от бурного темперамента и негасимой любоз-

нательности. Когда началась Война, Аллочка вынуждена

была остаться с больным нетранспортабельным отцом в

оккупированном Киеве, что предопределило её послевоен-

ные мытарства. Несмотря на высшее образование и знание

английского и немецкого языков, она долго не могла найти

работу. В конце концов, ей удалось устроиться преподава-

телем немецкого языка в вечерней школе или, как их тогда

В. Золотаревский

204

называли, в школе

рабочей молодёжи.

Когда я увидел её,

то от былой красоты

уже мало, что оста-

валось, но жизнен-

ная энергия и инте-

рес ко всему вокруг

происходящему не

утихали до конца её

дней. Сразу после

Войны, Аллочка ско-

ропалительно выш-

ла замуж лишь для

того, чтобы родить

ребёнка. Мои роди-

тели видели этого

человека всего один

раз. Как только Ал-

лочка убедилась в

своей беременности,

Аллочка времен «Чипыстана»

она с ним решитель-

но распрощалась. «Мавр сделал своё дело, мавр может ухо-

дить». Так на свет божий в семействе Лещинских появилась

ещё одна девочка – Клавдия или Лада (1949 – 2004), как на-

зывали её близкие. От биологического отца Лады осталось

только отчество. Так что полное имя Лады было – Клавдия

Михайловна. Надо сказать, что мужчины в этом фемини-

стическом семействе выполняли сугубо служебные фун-

кции, надолго не задерживаясь. С появлением Лады у Ал-

лочки на фоне счастливого материнства началась ещё более

трудная жизнь. Почемуто я очень хорошо запомнил наш

с мамой визит к Аллочке вскоре после их возвращения из

роддома. Жили они на Андреевском спуске в доме, всем нам

хорошо знакомом по роману М.Булгакова «Белая гвардия»,

в коммунальной квартире, где у Аллочки была довольно

большая комната. Жалкая мебель, убогое убранство и ту-

склое освещение – вот моё первое впечатление от увиденно-

Щемящая радость воспоминаний

205

го. Не добавлял настроения и непрерывный плач ребёнка,

доносящийся из стоящей за ширмой детской коляски. Как

потом выяснилось, у Аллочки исчезло молоко, о чём на весь

мир сигнализировало несчастное дитя. Но восторженная

Аллочка, что называется, с порога предъявила нам дочку,

ожидая заслуженных восторгов. Мама отреагировала адек-

ватно, однако мне это существо не понравилось. Тогда я ещё

не знал, что новорожденные так ужасно выглядят. Правда,

это был мой первый контакт с новорожденными. После де-

кретного отпуска Аллочка вышла на работу, отдав, как все,

ребёнка в ясли и затем в детский сад. Она выпрашивала

в школе сверхурочные часы, искала дополнительные за-

работки. Это всё ложилось на её хрупкие плечи, но она не

унывала, попрежнему проявляя к жизни свойственный ей

жгучий интерес. Шли годы, менялись времена, жизнь по-

степенно налаживалась.

Аллочка. 70-е годы

В. Золотаревский

206

Аллочке даже удалось скопить деньги на однокомнатный

кооператив в доме на углу улиц Сагсаганского и Толстого,

Лада закончила биологический факультет Киевского

Университета, стала писать стихи и публиковаться в пери-

одической прессе. В начале 80х годов у неё вышел первый

сборник стихов под фамилией Клавдия Билык. Возможно,

это была фамилия её мужа, но это мне неизвестно, и все мои

попытки разыскать Ладу казались безуспешными.

Последние годы жизни Аллочка нашла для себя новую

сферу деятельности, соответствующую полностью её энер-

гичному характеру и завидной общительности. Она стала

успешным страховым агентом, которого, как и волка, ноги

кормят. Аллочка с горящими глазами прибегала на Кав-

казскую и рассказывала маме и нам, если мы бывали в это

время дома, с какими удивительными людьми её сталки-

вает профессия и как успешно или не слишком успешно

ей удаётся втюхивать им такие «нужные» страховые поли-

сы. При этом Аллочка была глубоко убеждена, что она их

просто осчастливливает.

Позднее, когда развалился Союз, основное население Ук-

раины обнищало, и страховая деятельность соответственно

пошла на убыль, Аллочка стала заниматься мелкой ком-

мерцией. Она вставала ни свет, ни заря и мчалась на пло-

щадь Победы к универмагу «Украина», чтобы, отстояв ты-

сячную очередь, купить оптом энное допустимое в одни руки

(незабываемый советский лимит) количество мыла и затем

уже в розницу перепродать его гденибудь в переходе. И это

происходило, когда Аллочке было уже за 80 лет. Такой вид

деятельности давал возможность выжить многим неприспо-

собленным слоям интеллигенции в условиях обрушившего-

ся на их бедные головы беспощадного капитализма.

Последний раз я виделся с Аллочкой в 1997 году, когда

приезжал в Киев, а Ира ещё некоторое время продолжала

с Аллочкой переписываться, но письма стали приходить всё

реже и реже и, в конце концов, переписка оборвалась.

И всё же моя беспокойная натура не давала покоя ни

себе, ни другим. Я попросил моего безотказного друга Во-

лодю Смирнова подойти по адресу, где жила Аллочка и по-

Щемящая радость воспоминаний

207

пытаться выйти на контакт с Ладой, понимая, что скорей

всего Аллочки уже давно нет в живых. Оказалось, что не

только Аллочка ушла из жизни (совсем недавно, не дожив

одного года до 100 лет), но и Лада. Причём при весьма тра-

гических обстоятельствах. Аллочка в начале двухтысячных

годов дважды перенесла тяжелейшие операции, связанные

с переломами с обеих сторон шейки бедра. К тому же она ка-

тастрофически теряла зрение. На всё это наложился ещё и

страшный диагноз, поставленный Ладе. После смерти доч-

ки у Аллочки хватило духовной силы, интеллекта (95 лет)

и энергии (95 лет) на кропотливую работу с оставленными

Ладой поэтическими архивами. В результате ей удалось

издать посмертно ещё три Ладиных поэтических сборника.

Причём после выхода каждого сборника Аллочка пригла-

шала к себе домой всех, кто принимал участие в выпуске

книжки, и торжественно отмечала это событие.

Всё это мне удалось выяснить (спасибо Володе Смирнову)

из телефонного разговора с мужем Лады – Евгением Ароно-

вичем Черняховским, который пообещал подобрать необхо-

димые мне фотографии Аллочки. В конечном счете я их по-

лучил, но от Анны Володарской – дочери Лёли Лещинской.

Такую долгую многострадальную, но и счастливую жизнь

прожила Алла Михайловна Лещинская.

В. Золотаревский

208

Юлий Адольфович

Бер

Щемящая радость воспоминаний

209

А вот ещё одна «чипыстановская» звёздочка, но мужского

пола. В этой искрящейся интеллектом и юмором молодёж-

ной компании Юлий занимал достойное место. И всё же,

хотя он, безусловно, был равным среди равных, Юлий по-

чемуто являлся постоянным объектом дружеского подтру-

нивания. Этому он противопоставлял не по годам созрев-

шую мудрость и великолепное чувство самоиронии. Юлий

Адольфович Бер родился в 1903 году в Смоленске, где он

закончил три класса церковноприходской школы. Вско-

ре семья переехала в Киев. Жили они на Бессарабке. Для

Юлия наступил период углублённого самообразования и в

1921 году он легко сдал экзамены на аттестат зрелости. Его

юношеским устремлением была хирургия, но обстоятель-

ства сложились так, что Юлий поступил на историческое

отделение Киевского института народного образования, ко-

торое успешно закончил в 1928 году. После окончания ин-

ститута Юлий получил назначение музейным работником

в Ленинград. В связи с этим «Чипыстан» весело скорбел, те-

ряя лучшего из лучших (впрочем, других там и не было). На

прощальной встрече прозвучали папины стихи, посвящён-

ные этому расставанию.

Юлию Беру

в связи с его отъездом в Ленинград

Это имя другим пример...

Юлий Цезарь и Юлий Бер.

Только там, где должно быть Гай,

декламируя ты... икай!

Я безумствовал и постиг,

что такое прощальный стих...

Но не бешество, не азарт

направляли мои глаза...

И не кисть обожгла мольберт,

а священное слово «Бер»,

вдохновило меня на миг...

Я безумствовал и постиг.

В. Золотаревский

210

Ты уходишь, мой младший брат,

в путьдорогу на Ленинград...

Город гениев и богов

смоет робость твоих шагов.

Если встанет из гроба Пётр,

он при виде тебя умрёт,

но твоя громовая пядь

потрясёт его сон опять

и забытый давно мужик

Ломоносов захочет жить,

чтобы залежь своих костей,

принести на твою постель,

чтоб сказать, гениальный друг,

постигай мой нетленный дух!

Юля, милый мальчик Юля,

так недавно в смертной скуке

ты дарил девчонкам дули

и носил чужие брюки...

Вечно юный, вечно ловкий,

с неподдельностью манер

в «Синей блузе»1 брал концовки

и подписывался Бер.

Юля, милый мальчик Юля,

твой всегда ценили стих мы.

У тебя на кули пули

патентованные рифмы.

Дни проходят с буйной силой,

с быстротою аргонавтов...

Я боюсь сказать, мой милый,

роковое слово завтра...

Мне покой сердечный странен...

Ты печален, я нахмурен.

Вот рыдает на диване

гениальный Митя Урин,

Щемящая радость воспоминаний

211

вот Алей, насупив брови,

ищет нож какая жалость...

Он безумный ищет крови,

Гильда тихо помешалась.

Бер останься, Бер не надо...

Посмотри на наши лица...

Ты приедешь к Ленинграду

с чёрной совестью убийцы.

Сколько тягостных сплетений...

Нынче Цезарь – это редкость...

Заклинаю тебя тенью

твоего большого предка...

Цезарь правил в древнем Риме,

как в Софии правит Цанков2,

но тебе, хотя и в гриме

не к лицу его осанка.

Бер останься, Бер не надо!

Посмотри на наши лица...

Ты приедешь к Ленинграду

с чёрной совестью убийцы.

Ну и ладно... Не в этом счастье...

Этот стих отъезд не отсрочит.

Знают все – я хороший мастер

по части рифмованных строчек.

Поезжай! И ну тебя к чёрту...

Стоит долго мерзавца чтить ли?

Ты халтурщик первосортный,

и все мы твои учители.

Все мы, распрохалтурены...

Мы носы замарали сажицей...

Можешь руку подать Урину

и Алей подать не откажется.

В. Золотаревский

212

Поезжай! Не забудь друзей!..

Всё же славные были ребята...

Поступай в Ленинградский музей

первым Киевским экспонатом!

Киев, 1928 год.

1 агитационный эстрадный театр.

2 Александр Цанков в те годы

Премьер министр Болгарии.

С тех пор Юлий Адольфович плодотворно работал, как

историкисследователь на протяжении всей своей жизни.

Его главными темами были события, связанные с Париж-

ской коммуной, и деятельностью общества «Народная воля»

в России. В конце 1930 года Юлий получил назначение на

должность проректора Уральского индустриальнопедаго-

гического института. Там в Свердловске он познакомился с

Натальей Александровной Менчинской – доцентом того же

института и со свойственной ему энергией стал штурмовать

этот, казалось бы, неприступный бастион. К тому времени

Наташа уже три года была замужем. Но вспыхнувший бур-

ный роман был такой силы, что бастион пал. В 1931 году

они стали мужем и женой. Сохранилась их удивительная

по страсти и нежности переписка – образец любовной ли-

рики в эпистолярном жанре. Эти письма были опубликова-

ны в 2005 году их дочкой Натальей Юльевной Менчинской

(1946) в книге «Человек с солнечной стороны», посвящённой

матери.

Книга содержит кроме писем и комментариев автора

фрагменты подробнейших дневниковых записей, которые

вела Наталья Александровна на протяжении почти всей

жизни. Они выдают в ней натуру глубокую, эмоциональ-

ную и, безусловно, творческую. Единственное, что оставило

у меня неприятный осадок, было практически полное от-

сутствие в них, начиная с пятидесятых годов, упоминания

о горячо любимом муже. Имя Юля, как мне показалось,

встречается лишь изредка, как проходная деталь интерьера

Щемящая радость воспоминаний

213

или ландшафта. Но, как говорится, не судите, да не судимы

будете.

Читая опубликованные в книге письма, я натолкнулся

на письмо Наташи к матери Юлия, датированное апрелем

1931 года, в котором она пишет: «Сейчас мы отдыхаем у

приятелей Юлия под Челябинском. Юлий воистину ведёт

растительный образ жизни, он не читает даже беллетри-

стики, а как он ест! (сердце матери может возликовать). Он

спит после обеда и спит так, что сегодня я с трудом могла

разбудить его, чтобы он мог поговорить по телефону с Яшей

Шмуклером». Мне было приятно это читать, поскольку всё

это происходило у моих родителей, а, если принять во вни-

мание, что в это же время там, в журналистской команди-

ровке находился Митя Урин, то можно было подумать, что в

Челябинск высадился «чипыстановский» спецдесант.

Наталья Александровна Менчинская

и Юлий Адольфович Бер

Вскоре Юлий и Наталья переехали в Москву, где у них

в1937 году родился сын – Саша. Наталья Александровна

Менчинская (1905 –1984) – педагогпсихолог, специалист

по проблемам психологии обучения и формирования миро-

В. Золотаревский

214

воззрения, профессор, член–корреспондент АПН СССР. С

момента рождения сына Наталья Александровна вела под-

робнейший дневник естественного роста и развития ребён-

ка. В нём она фиксировала не только физическое развитие,

но и освоение речевых функций и становление личности. В

последствии этот дневник лёг в основу её докторской дис-

сертации.

Папа по этому поводу шутил, что Наташа защитила док

торскую, лишь благодаря помощи своего талантливого сына.

Юлия Адольфовича я впервые увидел во время нашего при-

езда в Москву в 1949 году. Это был небольшого роста мужчи-

на плотного телосложения с крупной головой, надёжно по-

саженной на покатые плечи и увенчанной густой седеющей

каштановой шевелюрой, распадающейся по разные стороны

от пробора. На его лице постоянно играла кривоватая иро-

ническая улыбка. Ещё мне помнится, что при разговоре он

немного шепелявил, выразительно причмокивая сочными

губами.

После Войны Юлий какимто чудесным образом добился

разрешения на строительство в Москве одноэтажного дома,

правда, без удобств, в районе Верхней Масловки.

Встречи моих родителей с Юлием Адольфовичем изза

обитания в разных городах были редкими, но их всегда от-

личали сердечность, радушие и какаято, вне зависимости

от их возраста, дурашливость. Это было всегда живо и ин-

тересно, обсуждали лишь актуальные события, без копания

в прошлом, и читали стихи разных поэтов, которые папа и

Юлий помнили великое множество.

Последний раз они виделись, если мне не изменяет па-

мять, во время приезда Юлия Адольфовича в Киев в 1972

году. В 1990 году Юлий Адольфович Бер ушёл из жизни.

Щемящая радость воспоминаний

215

Александр Вениаминович

Бернштейн

В. Золотаревский

216

Дядя Саша мне запомнился человеком среднего роста с

очень серьёзным лицом, главным украшением которого был

внимательный взгляд изучающих собеседника глаз за кру-

глыми стёклами очков в тонкой роговой оправе. Дядя Саша

всегда был закован в двубортный костюмдвойку с обяза-

тельным галстуком и пиджаком, застёгнутым на все пуго-

вицы.

Александр Вениаминович Бернштейн с супругой

Он бывал у нас в послевоенные годы обычно в связи с чьи-

минибудь днями рождения. Во время застолья произноси-

лись остроумные тосты чаще всего в стихотворной форме.

После двухтрёх таких тостов неторопливо вставал Саша

Щемящая радость воспоминаний

217

Бернштейн и с мрачным видом неподготовившего урок уче-

ника начинал читать по мятой бумажке невероятно смеш-

ной прозаический текст. При этом, чем больше смеялись

сидящие за столом, тем серьёзнее становилось выражение

его лица, что прибавляло дополнительную уморительность

сказанному. Александр Вениаминович Бернштейн (1905

1969) – коренной киевлянин. В 1923 году он поступил на

химический факультет киевского Политехнического ин-

ститута, закончив его с небольшой задержкой лишь в 1930

году. Работая в должности доцента Киевского Технологи-

ческого института им. Микояна, он в 1939 году защитил

кандидатскую диссертацию на учёную степень кандидата

химических наук. Когда началась Война, Александр Вени-

аминович добровольцем вступил в ряды Красной армии, где

и прослужил в химических войсках до 1945 года.

После победоносного окончания Войны он вернулся к себе

на кафедру, где продолжил заниматься научной и препода-

вательской деятельностью. С его дочкой Лёлей Бернштейн,

ныне Еленой Александровной Новиковой (1941) я познако-

мился на чердаке (мансарде) у Юры Когана, где, как я уже

писал, иногда происходили креативные молодёжные сход-

ки. Я не помню, чтобы дядя Саша приходил к нам домой с

Лёлей. А взрослое поколение «чипыстановского» выпуска от

разу до разу с радостью встречались у нас и тогда вновь зву-

чали острые шутки, свежие стихи и прежние песни.

Хорошо помню песню, которая звучала всенепременно:

Мама, мама! Что я буду делать,

Когда настанут зимни холода.

Ведь у меня нет зимнего платочка,

(и ктото басом добавлял: «Точка»)

А у меня нет зимнего пальта. (с рыданием)

Если мне не изменяет память, эта песня прозвучала в

фильме «Котовский». А вот ещё одна песенка, входящая в

обязательную программу «чипыстановцев» (воспроизвожу

её так, как она воспринималась на слух):

В. Золотаревский

218

Свеча горить, мамаша дремлить,

А яй на лавочке сидю...

Возьму яй зонтик, да погуляю,

Себе сюжет яй подищу.

Вот ён идёть, одет в халате,

Одет в сплошные рукаава,

Шапычонка дык тёплая на вате,

Чтоб не зазяб...ла голова.

Середину песни, чтобы не утомлять, пропускаю и даю сра-

зу концовку:

Ах, не пяши ты, Варьварь, письма,

Зря не вольнуй мою ты кровь.

Ах нету денег дык на бумагу,

Дык распокон... чеена любовь!

Дирижировал, разумеется, Сейка1, обеспечивая при этом

ещё и многоголосие. В 1965 году отмечалось шестидесятиле-

тие Александра Вениаминовича.

К сожалению, на тот момент папа лежал после своего пер-

вого инфаркта, поэтому он не смог присутствовать, но всё же

стихи написал, которые там озвучила мама.

Александру Бернштейну

в день шестидесятилетия

О, Саша, мой старинный друг!

Ты разменял седьмой десяток...

Но посмотрика на ребяток,

которые сидят вокруг:

никто не отстаёт от века,

все поспевают в самый раз...

Судьба играет человеком,

а человек во что гаразд.

Щемящая радость воспоминаний

219

Кто в шахматы, а кто в бирюльки;

кто для души, а кто и нет...

У Сейки1, например, на пульке

домашний зиждется бюджет.

Под видом ментора и друга,

играючись, по вечерам

он наши пенсии, бандюга,

домой уносит по частям.

Играл бы ты, украсив старость,

с Орлом1, на всё махнув рукой,

и у тебя бы не осталось

живой копейки за душой...

Не будь же ты угрюм, как шамес2,

попавший к туркам на байрам.

Ты доктором не стал покамест,

а только ходишь к докторам.

Так посчитайся с этим фактом,

и не живи, как сыч в глуши.

Я как и ты подбит инфарктом,

но не утратил жар души.

Пишу стихи, танцую польку,

играю в пульку, как никак...

И только не курю, поскольку

и без того дела табак.

Но в день большого юбилея

я всей душой с тобой, любя,

и только об одном жалею,

что не могу обнять тебя,

твою жену, дочурку Лёлю,

всех родичей и всех друзей,

в апрельский вечер на Подоле,

собравшихся на юбилей.

Но за меня обнимет Рита,

поэму огласив мою.

Я Рите как жене пиита

на то доверенность даю.

В. Золотаревский

220

За то, чтоб ты был вечно молод,

был весел и здоров, как бык,

5 10 капель валидола

я принимаю под язык!

1 имя и прозвище Овсея Когана;

2 служитель синагоги.

Киев, 1965 год.

Дядя Саша ушёл из жизни очень рано, ему ещё не было и

шестидесяти пяти лет.

Завершить гирлянду «чипыстановских» персонажей мне

хотелось бы тремя милыми людьми, о которых я, к сожале-

нию, знаю не очень много.

Но от этого они не становятся менее яркими и привле-

кательными. Свои воспоминания о них я поначалу решил

объединить в один раздел, чтобы просто эта глава не пока-

залась слишком хилой, но все же передумал, посчитав, что

каждый из них заслуживает отдельного упоитнания.

Щемящая радость воспоминаний

221

Лазарь Самойлович

Френкель

В. Золотаревский

222

Лазарь Самойлович Френкель или Ларя – успешный ре-

жиссёр театра и кино.

Перед моими глазами ярко, будто это было вчера, всплы-

вает такая картинка. Зима. Мы с папой спускались вниз

по Прорезной, а на встречу нам поднималась внешне, на

мой пацанячий взгляд, забавная пара. Он чуть выше меня

ростом, круглый как шарик, с такой же шарообразной го-

ловой, сидящей прямо на туловище. Он мне немного на-

помнил снеговика, которого я только что вылепил во дворе.

Она высокая грузная очень представительная женщина с

гордой осанкой, которая ощущалась, несмотря на то, что го-

лова почти наполовину утопала в воротнике из чернобурки.

Своей видимой неприступностью она напомнила мне ска-

зочную снежную королеву. Мне тогда показалось, что она

вдвое больше мужа. Они расцеловались с папой, хотя папа

этого не любил, по очереди пощипали меня за щёки, честно

говоря, я этого тоже терпеть не мог, отметив, что я очень

вытянулся. При этом я был абсолютно убеждён, что видим

мы друг друга впервые. Это были, как можно уже было до-

гадаться, Ларя и Женя Френкели. Дальше состоялся не-

продолжительный, но очень оживлённый разговор, непре-

рывно пересыпаемый анекдотами, концовки которых дядя

Ларя, поднимаясь на цыпочки, вшёптывал папе прямо в

ухо. Папа натужно смеялся, предпочитая анекдотам остроу-

мие экспромта. Я при этом делал вид, что ничего не слышал.

Короче каждый играл свою роль. А режиссёром, разумеется,

был Ларя. С 1947 года Лазарь Самойлович Френкель ра-

ботал режиссёром на Украинской студии хроникальнодо-

кументальных фильмов. Если мне не изменяет память, то

Женя Евгения Васильевна Садовская была в прошлом те-

атральной актрисой.

У них были две дочери. Старшая Кира, соученица Иры,

трагически погибла, утонув у самого берега Труханова остро-

ва на глазах десятков людей. Младшая – Лариса, всеми

называемая Ласой, была на год или два старше меня. Она

вышла замуж за сына друзей родителей – Юру Томашевско-

го и после крушения железного занавеса они эмигрировали

в Америку. Вот, что мне удалось припомнить об этой семье.

Щемящая радость воспоминаний

223

Яков Шмуклер

В. Золотаревский

224

К сожалению, я не запомнил его отчества, потому буду ве-

личать его так, как называли его во время оно. Дядя Яша

на моей памяти дважды бывал у нас дома после Войны во

время своих служебных командировок в Киев. Жил и ра-

ботал он в Днепропетровске. По специальности, как и мой

папа, он был инженеромэлектриком. Папа к нему относил-

ся с большой теплотой и симпатией. А мне он почемуто не

нравился. То ли изза притворной, как мне казалось, слад-

кой улыбки, не сходящей с его довольно милого лица, то ли

изза неестественного, опять же, на мой взгляд, интереса к

моей школьной успеваемости, точнее неуспеваемости. При

этом он довольно долго и нудно объяснял мне, как я дол-

жен себя вести и учиться. А в общении с родителями это был

весёлый и достаточно остроумный собеседник. Особый шарм

добавляло его лёгкое еврейскофранцузское грассирование.

Сохранилась забавная фотография 1930 года, на которой

увековечены мама, папа и Яша Шмуклер.

Мама, папа и Яша Шмуклер, Челябинск.

Щемящая радость воспоминаний

225

Однако не могу найти разумного объяснения надписи на

обратной стороне, сделанной папиной рукой: «Это мы с Па-

стернаком». Почему он мог назвать Яшу этим великим име-

нем (правда, тогда Борис Леонидович ещё не был великим),

тем более, насколько я знаю, Яша Шмуклер, пожалуй, один

из немногих «чипыстановцев» не имел никаких художест-

венных талантов. Вот и всё о Яше Шмуклере. Понимаю, что

его, скорее всего, тоже уже давно нет в живых.

В. Золотаревский

226

Исаак Петрович

Цесин

Щемящая радость воспоминаний

227

Исаак Петрович Цесин – коренной киевлянин, окончил

Киевский Музыкальный институт им. Лысенко по классу

композиции вместе с дядей Женей. Мне не удалось выя-

снить его точные годы жизни. Знаю лишь то, что он был на

несколько лет старше папы, а ушёл из жизни в середине

шестидесятых годов. Судьба его сложилась не очень успеш-

но. Он работал тапёром в кинотеатрах, исполняя не только

известные мелодии, но и собственные произведения.

После Войны он стал музыкальным руководителем

театра кукол, располагавшимся в здании бывшей караим-

ской кенасы на Большой Подвальной. Я неоднократно бы-

вал по его приглашению на кукольных спектаклях и хва-

стался перед своими друзьями таким высоким знакомством.

Музыку ко всем спектаклям писал, конечно, он сам. Дядя

Изя встречал меня у входа и торжественно проводил в зал.

Это был коренастый человек невысокого роста с большой

удлинённой книзу головой, прижатой к груди тяжёлой ни-

жней челюстью. Почти полное отсутствие растительности

на голове частично компенсировалось весело торчащими из

ушей пучками тёмных волос. Он смотрел на мир удивлён-

ными глазами, будто постоянно ожидал от него неожидан-

ных сюрпризов. Исаак Петрович так и не сумел создать свою

семью, поэтому, попадая к нам, он несколько преувеличено,

хотя и искренне, нахваливал мамину кулинарию.

Теперь я снова возвращаюсь к нам на улицу Кавказскую

в начало восьмидесятых годов, где мы продолжали жить

втроём, поддерживая друг друга и ни на мгновение не забы-

вая произошедшего. В какойто мере этому способствовали

и наши друзья.

Далее на фоне наших будней речь пойдёт о друзьях роди-

телей, отношения с которыми складывались главным обра-

зом уже в послевоенный период жизни.

В. Золотаревский

228

Ян Ипполитович

и Базель Марковна

Томашевские

Щемящая радость воспоминаний

229

С Яном Ипполитовичем и Базель Марковной родители

познакомились ещё в Новочеркасске, где Ян и папа работа-

ли на одном предприятии. Но понастоящему их дружеские

отношения, не взирая на абсолютное несходство интересов и

характеров, уже сложились в Киеве после Войны. Дядя Ян

был просто мужем тёти Бази. Он был инженеромэлектри-

ком, но работать страсть как не любил. Причём не скрывал

этого, а, пожалуй, даже гордился всеми своими ухищрени-

ями, связанными с отлыниванием от какойлибо трудовой

деятельности. Я помню в середине шестидесятых годов,

уже предвкушая надвигающуюся пенсию, он устроился на

работу недалеко от нашего дома. Регулярно в обеденный

перерыв он появлялся у нас, папа поил его чаем и уклады-

вал поспать. Это у Яна называлось – «Ушёл на объект». Его

главным лозунгом был: «Как они мне платят, так я им ра-

ботаю!».

Юбиляру Яну Томашевскому

/в день шестидесятилетия/

У Томашевского губа не дура.

Трудился с холодком,

зато халтурил яро.

А пенсия ещё одна халтура

среди других халтур у юбиляра.

Так выпьем же, друзья мои,,

по чарке

за то, чтоб Ян и дальше процветал,

не надрываясь,

холодочком в парке

козла самозабвенно забивал.

Строчил на непорядки заявленья,

и был, как отставник, неуязвим...

Тем самым он

снижал себе давленье

но повышал давление другим!

В. Золотаревский

230

Ян Ипполитович был довольно красивый голубоглазый

мужчина со светлыми вьющимися прилегающими к голове

волосами, выше среднего роста и плотного телосложения.

Внешне он напоминал собой провинциального опереточно-

го тенора.

К неоспоримым достоинствам Яна Ипполитовича счита-

лось его польское происхождение, но папа из вредности на-

зывал его – Янкель Томашивкер, что немедленно сбивало с

него шляхетскую спесь. Была у него и ещё одна особенность

– он люто ненавидел Советскую власть, слушая до глубокой

ночи «вражеские голоса», а затем с наслаждением делился

прослушанным с особо доверенными людьми и в первую

очередь с моими родителями. Папа, имея уже за плечами

печальный опыт, пытался его угомонить, но Ян упивался

своей избирательно негативной осведомлённостью. И, нуж-

но признать, всё для него проходило, слава Богу, без послед-

ствий. В остальном же это был достаточно индифферентный

и флегматичный человек.

Теперь о тёте Базе. Глядя на неё, невольно вспоминается

гоголевская дама «приятная во всех отношениях». Это была

хорошенькая крашеная блондинка небольшого роста с не-

плохой фигуркой. Её внешним идеалом была актриса Цели-

ковская, которой она старательно подражала.

Помоему она ни одного дня в жизни официально не рабо-

тала, периодически занимаясь куплейпродажей и приват-

ной косметической деятельностью, что приносило доходы

существенно большие, чем инженерные достижения Яна.

Тётя Базя обладала очень хорошим вкусом и орлиным

взором, что помогало ей увидеть в комиссионных магазинах

и на толкучке самые лучшие вещи.

Щемящая радость воспоминаний

231

Базель Марковна Томашевская

В. Золотаревский

232

В связи с этим папа в 1959 году к очередной годовщине их

свадьбы написал такое четверостишие:

Удачный брак! Во всяком разе

Сам Томашевский говорит,

Что именно на этой Базе

Построен их домашний быт.

Слева направо: папа, Базель Марковна, мама,

Мария Ананьевна, Семен Михайлович, Ян Ипполитович

Кстати, я помню, что, когда в определённом возрасте моё

лицо в некоторых местах покрылось угрями и прыщами,

именно тётя Базя успешно с ними справлялась, делая мне

парафиновые ванночки и выдавливая из меня, если не раба

по капле, то по крайней мере отвратительные угри. А папа

при этом не упускал возможности пропеть: «Покрылось пры-

щами, где надо...».

Щемящая радость воспоминаний

233

Тётя Базя была добрейшей души человек, причём, как я

сейчас понимаю, эта доброта имела довольно широкие гра-

ницы. Учитывая сказанное об индифферентности мужа, она

постоянно была вовлечена в какието любовные интриги,

волны которых порой затрагивали и самое близкое окруже-

ние.

Жили Томашевские на улице Жадановского, в прошлом и

сейчас вновь Жилянской, если я правильно помню, в одной

комнате коммунальной квартиры. У них был сын Юра, ко-

торый и внешне (красивый парень) и по убеждениям (папа

постарался) пошёл в отца. Юра был старше меня на дватри

года и, возможно, поэтому у нас не сложились дружеские от-

ношения. Ведь в молодости разница в дватри года ощуща-

лась достаточно заметно. Он окончил Киевский строитель-

ный институт и дальше старался жить по принципу: «Где

бы ни работать, лишь бы не работать!».

Как я уже писал, Юра женился на Ласе Френкель, у них

родился сын и, в конечном счёте, они все оказались в Амери-

ке. Юра, бросив Ласу и вторично женившись, забрал сына

и уехал первым. А Ласа осталась с тяжело больной Базей,

ухаживая за ней, как родная дочь. Жили они в то время на

Русановке.

После смерти Бази в 1991 году уехала в США и Ласа.

Ян Ипполитович ушёл из жизни после тяжёлого инсульта

в середине восьмидесятых.

В. Золотаревский

234

Семен Михайлович

и Мария Ананьевна

Кржепицкие

Щемящая радость воспоминаний

235

Насколько я знаю, Кржепицкие в жизни моих родителей

появились лишь после Войны и сразу, что называется, ста-

ли дружить домами. Они часто бывали у нас, а мы, соответ-

ственно у них. Их дочка – Наташа, врачофтальмолог, почти

шестьдесят лет (страшно называть такие цифры) в большой

дружбе с Ирой и Маратом и соответственно с нами. Жили

Кржепицкие на улице Саксаганского. Дядя Сёма, Семён

Михайлович Кржепицкий (1909 – 1980) рослый красивый

представительный мужчина с крупными чертами лица и гу-

стой шевелюрой. У него была удивительно тёплая улыбка,

собирающая в углах глаз лучики морщин и мягкая речь с

едва заметной картавостью.Получив юридическое образова-

ние, дядя Сёма поначалу работал

экономистом. В те годы считалось,

что в юриспруденции страна будет

нуждаться всё меньше и меньше,

поскольку уровень преступности в

стране Советов будет непрерывно

снижаться. Но практика показала

нечто совершенно противополож-

ное, и дядя Сёма погрузился в са-

мую гущу юрисдикции.

С началом Войны он был при-

зван в Красную армию, принимал

участие в Польской кампании,

прошёл всю Войну в качестве чле-

Семён Михайлович

на судейской коллегии военного

Кржепицкий

трибунала и демобилизовался в

звании подполковника. Сразу после Войны Семён Михай-

лович был направлен на работу председателем военного

трибунала Каракалпакии. В 1949 году он был переведен

в Киевский трибунал, а уже в начале пятидесятых после

демобилизации перешёл в Киевскую коллегию адвокатов,

где специализировался главным образом на уголовных про-

цессах. Мне кажется, здесь будет уместно привести стихи,

написанные папой по случаю шестидесятилетнего юбилея

Семёна Михайловича.

В. Золотаревский

236

Семёну Кржепицкому

юристу-рецидивисту

в день шестидесятилетия.

У Семёна возраст спелый.

У Семёна кудри белы.

Речь культурна, жест богат –

потому как адвокат!

У Семёна есть клиенты.

Если б их заснять на ленту,

воров всех мастей, пород,

был бы фильм длиною в год.

Если б речи все Семёна

записать магнитофоном,

то словесная река

потекла б издалека.

У Семёна зять и дочка,

внук, жена, песочек в почках

и булыжник на душе,

если, дрогнув, подзащитный

получает срок солидный,

и нельзя помочь уже.

У Семёна нет однако

денег тех, что у Плевако,

славы, что у А.Ф.Кони,

тех возможностей в законе,

чтоб клиенты со скамьи

шли в объятия семьи.

Впрочем, я ушёл от темы.

Потрепаться любим все мы,

и Семён не против, если

он в гостях, в удобном кресле,

и его под рюмок звон

не сморил коварный сон.

Возраст скажете? Да что вы!

Возраст просто ерундовый!

Шестьдесят – ещё не старость.

Юбиляр пришёл бы в ярость,

Щемящая радость воспоминаний

237

если б чьинибудь уста

намекнули на лета.

Он такого б за манишку,

он такому б дал бы вышку,

если б нынче возглавлял

как когдато трибунал.

Но сейчас...(минули годы!),

став своим же антиподом,

он бы выискал статью,

нажимал бы на судью,

на нарзасов полусонных,

оперируя законом,

чтобы дрогнула рука

наказать клеветника.

А теперь о юбилее.

Я, известно, враг елея,

комплиментов и похвал.

Юбиляром сам бывал.

Всё же принят тон елейный

на процессах юбилейных.

Важно только знать точней

кто справляет юбилей.

По указанной причине,

кто при званьях и при чине

получает килограмм

задушевных телеграмм.

С биографией пожиже,

рангом,так сказать, пониже

телеграмм, куда ни шло,

получает пол кило.

Ну, а кто не вышел чином

получает к именинам

от друзей и от родных

пачку писем... доплатных.

Адвокатов же и прочих,

просто смертных, среди ночи

будят (письма не с руки)

телефонные звонки.

В. Золотаревский

238

Лично я ценю вниманье.

И не форму, содержанье.

Потому заздравный тост

будет искренен и прост.

До ста лет трудолюбиво

юридическую ниву

обрабатывай, паши

выступай в судах, пиши

в суд гражданский, уголовный,

областной или верховный,

коль не жалобу, протест...

не такой уж тяжкий крест!

И на скромный век твой хватит

разных юрмероприятий:

рекламаций, договоров,

хватит жуликов и воров,

многоженцев, торбохватов

всех, кто кормит адвокатов.

Им презренье и тюрьма,

а тебе, за то, что яро

защищал их – гонорары.

Словом, суммы, не сума!

А от нас, друзей старинных,

не по долгу, не почину,

а от сердца вновь и вновь

наша дружба и любовь.

Я, Семён, не доктор прав,

но сказать имею право:

юбиляру честь и слава!

Будь же молод, весел, здрав!

Тётя Маруся, Мария Ананьевна Зейгельман (1910 1998)

– жена дяди Сёмы. В 1940 году она окончила Винницкий ме-

дицинский институт по специальности общая терапия. Вме-

сте с мужем уехала в Каракалпакию, где работала врачом

военного госпиталя в чине капитана медицинской службы

вплоть до демобилизации в 1952 году. Все дальнейшие годы

она лечила студентов Киевского политехнического инсти-

Щемящая радость воспоминаний

239

тута. Мария Ананьевна была очень милой, симпатичной

женщиной. Налистники с мясом в исполнении Марии Ана-

ньевны до сих пор в нашем доме являются недостижимой

вершиной.

К сожалению, в моей памяти её внешний облик остался

по семидесятым девяностым годам, когда Мария Ананьев-

на была уже в почтенном возрасте со всеми вытекающими

отсюда последствиями. У неё были очень больные отёчные

ноги, которые, в конце концов, практически лишили её воз-

можности передвигаться, а, кроме того, она тотально те-

ряла зрение. Добрая улыбка, приоткрывающая зубы, чуть

выступающие изпод верхней губы, спокойный до покорно-

сти взгляд глубоко посаженных глаз и красивые седеющие

волосы – такой осталась в моей памяти Мария Ананьевна.

Очень близкий нам человек.

А ещё в лексиконе Мария Ана-

ньевна встречались только ей

присущие забавные выражения.

Например, вместо «ни с того, ни

с сего» она говорила «ни с сего», а

вместо «в конце концов» «конец

концов». Когда Наташа вышла

замуж за Толю Перельмутера,

то у Марии Ананьевны появил-

ся неожиданный соревнователь-

ный момент – кто больше любит

и делает для детей – тёща или

свекровь, Клара Ефремовна. И

часто мама с удивлением вы-

Мария Ананьевна

слушивала от каждой из них по

Зейгельман

телефону совершенно разные

версии и соответствующие комментарии по поводу одних и

тех же чаще всего малозначимых событий. Но главное, это

были люди готовые при необходимости прийти на помощь

по первому зову.

Мы всегда с благодарностью вспоминаем их участие в по-

стигшей нас беде. Это были понастоящему надёжные и без-

отказные друзья.

В. Золотаревский

240

Виктор Ильич

и Клара Ефремовна

Перельмутеры

Щемящая радость воспоминаний

241

Жизненные дороги моих родителей и Перельмутеров

пересеклись, когда Толя Перельмутер – друг Иры ещё со

школьных времён, стал мужем Наташи Кржепицкой – дочки

друзей родителей. Толя – впоследствии доктор технических

наук, стал крупным специалистом в области проектирова-

ния и исследования стальных конструкций. Перельмутеры

жили прямо напротив нас на Прорезной. Семья состояла из

трёх человек. Глава семьи – Виктор Ильич (1910 – 1992),

сколько я его помнил, работал главным бухгалтером киев-

ского Центрального гастронома №1.

Виктор Ильич Перельмутер

В. Золотаревский

242

Эта работа требовала не только высочайшего профессиона-

лизма, но и незаурядной гибкости и аналитического ума. Я

запомнил, как Виктор Ильич однажды сказал, что главный

бухгалтер – это не начальник над рядовыми бухгалтерами,

это такая отдельная специальность. Это был образованный,

умный и толерантный человек. В трудные в продуктовом

смысле времена (а были ли иные?) Виктор Ильич часто

помогал нам, причём делал это так, что не оставалось уни-

зительного ощущения просителя. Дом Перельмутеров был

известен своим гостеприимством. Запомнился весьма ориги-

нальный способ разделки торта, которым пользовался Вик-

тор Ильич, когда дело доходило до чая. Он пересчитывал ко-

личество сидящих за столом, скажем, оказывалось – шесть,

и ровно на столько же частей разрезал торт. Порой с таким

кусищем справиться было

нелегко. Выручало лишь

то, что обычно это был зна-

менитый «Киевский» торт,

изготовленный на фабри-

ке им. Карла Маркса. Это

было то самое предложе-

ние, от которого невоз-

можно было отказаться.

Виктор Ильич был очень

хорошим преферансистом.

Иногда по воскресеньям у

них дома собирались дру-

зьяпреферансисты. Я до-

вольно долго добивался

Клара Ефремовна

чести быть допущенным

Перельмутер

в их компанию и, в конце

концов, это свершилось. Игра обычно проходила в друже-

ской обстановке с обязательными шуткамиприбаутками и

чаем с бутербродами. Почемуто запомнилось, когда Виктор

Ильич получал хороший прикуп, и ктото из партнёров не-

вольно восклицал: «Ничего себе!», Виктор Ильич с улыбкой

отвечал: «Да нет, всё себе». Их квартира представляла собой

образец домашнего уюта и благополучия. Творцом этого до-

Щемящая радость воспоминаний

243

машнего рая была Клара Ефремовна (1909 – 1993) мудрый

человек и замечательная хозяйка.

В доме всё блестело, нигде ни пылинки, к приходу Вик-

тора Ильича всегда накрыт стол, а её кулинарный талант

заслуживал особых похвал. Виктор Ильич жил, окружён-

ный нежной любовью и постоянной заботой. Это была ред-

кая семейная гармония. Мне даже всегда казалось, что они

не только характерами, но и внешне были похожи друг на

друга. После ухода из жизни Виктора Ильича Клара Ефре-

мовна прожила меньше года. Закончу эту главу папиным

стихотворением, написанным по поводу шестидесятилетия

Виктора Ильича.

Виктору Ильичу Перельмутеру

в день шестидесятилетия

Большая радость шестьдесят!

Я юбиляру не завидую.

Нагрянут гости.

Объедят.

Всё спиртноводочное выдуют.

Да, будут тосты и приветствия...

Но скатерти зальют вином,

паркет затопчут.

В доме бедствие.

А ты молчи, держи фасон.

Поглядывай лишь целы окна ли?

Там опрокинули сифон,

тут невзначай бокальчик кокнули.

Мужайся!

Главное престиж.

Пусть вдребезги твои бокальчики,

ты юбиляр, «ноблес оближ»...

Зато оближут гости пальчики!

Но гости все твои друзья,

родные, цвет семьи и нации.

Без них хана,

без них нельзя

поддержат в трудной ситуации.

В. Золотаревский

244

К примеру, в гастрономе план

горит,

отделы затоварены...

Кто к юбиляру в дождь, в туман

бежит с авоськой, как ошпаренный?

Кто в трубку рявкает:

«Спешим!

вертушку обрывая пальцами

мы вас любовью одарим,

а вы нас гречкою и яйцами!»

И юбиляр, кляня судьбу,

опутан дружескими нитями,

встречая,

тянет на горбу,

что и верблюд не всякий вытянет!

Но это будни. Ох, они

не тешат душу юбилярову.

Ждёт выходных он.

В эти дни

лафа преферансисту ярому!

С утра отпущенный женой,

к партнёрам мчится на свидание.

Тут и без трёх на восьмерной

не жалко сесть

в честной компании.

«Сегодня ты, а завтра я».

Пеши ремизы твёрдым почерком.

Такое правило, друзья.

Таков закон у пулемётчиков.

Футбол! Ласкает ухо шум

стотысячной аудитории.

Раздолье. Интеллект и ум

на отдыхе, как в санатории.

Надёжно оседлав скамью,

какое это наслаждение

вообразить на миг судью

сырьём для нужд мыловарения!

Щемящая радость воспоминаний

245

Домой приходишь красота!

Сверкает, блещет всё до винтика.

А родичи не нам чета

врачи, учёные, защитники.

Жена несёт жаркое, суп.

Сочувствует:

«Прилёг бы, Витенька».

И ты, ввалившийся, как труп,

ложишься свеженький, умытенький.

Вот жизнь!

Живи, не хлопочи.

Родня к услугам именинника.

Чуть приболел,

свои врачи

звонят поспешно в поликлинику.

Придёт угрюмый эскулап,

черкнёт рецепт, послушав жалобы.

Родной же врач в тревоге: «Я б

другое бы рекомендовала бы...»

Полезен и защитник свой.

Но в роли ангелахранителя,

чтоб внука защитить порой

от наказания родителей.

А сын учёный!

Жив талант

в домашнем Корбюзье и Репине.

Шкаф передвинуть иль сервант

непросто без учёной степени!

Все добродетели аванс.

Как велики надежды б ни были,

не время подводить баланс,

сопостовлять убытки с прибылью.

Баланс свою сыграет роль,

когда и впрямь мы будем стары...

Пока же счёт игры: 6 : 0.

Конечно, в пользу юбиляра.

В. Золотаревский

246

Даниил и

Станислава Ипполитовна

Соболи

Щемящая радость воспоминаний

247

Дядя Даня и тётя Стася. Под этими именами они вошли

в мою жизнь. Мои родители познакомились с ними сразу

после возвращения из эвакуации. Жили Соболи недалеко от

нас на улице Ирининской. Почемуто мне имя Даня пона-

чалу не давалось, и я называл его дядя Железнодорожник.

Соболь Даниил (отчества, к стыду моему, не помню) трудил-

ся служащим среднего уровня в управлении ЮгоЗападной

железной дороги. Это был тихий милейший человек добро-

душного нрава, среднего роста с согбенной спиной и крупной

рано полысевшей головой. Он носил серую форму железно-

дорожного чиновника, которая выглядела в те годы вызы-

вающе ярко. Разговаривал он, не повышая голоса и слегка

заикаясь. Его жена – Станислава Ипполитовна Воль была

полной противоположностью своего мужа. Высокая особа с

тонким аристократическим лицом, выдающим её польские

корни, с необычайно красивыми кистями рук и болезнен-

ноколоннообразными ногами. Тётя Стася отличалась вы-

сокомерным и достаточно вздорным и обидчивым характе-

ром, как бы показывая всем своим видом, что «Еще Польска

не сгинела!». В доме господствовал матриархат. У них был

сын – Ипполит, называемый попросту Люсик, сверстник

Иры, инженерстроитель. В молодости он был подающим

надежды на республиканском уровне гимнастом. Впослед-

ствии вместе со своей семьёй он выехал в Израиль. Я, ско-

рее всего не упомянул бы об этом, если бы не неожиданный

привет, который мы получили от него, уже будучи в Герма-

нии. В трёхчетырёх номерах израильской газеты «Голос» в

1999 году были опубликованы его воспоминания «Прогулки

по Киеву», в которых есть несколько строчек, посвящённых

нашему дому на Прорезной. Привожу их без какихлибо из-

менений: «Во дворе этого дома жила семья известных в Ки-

еве людей, которые были друзьями моих родителей. Исаак

Яковлевич Золотаревский, инженер по образованию, давно

забросил свои инженерные дела и стал писателемсатири-

ком, сотрудничавший с «Крокодилом», «Перцем» и другими

серьёзными журналами. Его жена Рита приходилась род-

ной сестрой композитору Евгению Жарковскому. Дочь Зо-

лотаревских Ира была моей ровесницей, в связи с чем я ча-

В. Золотаревский

248

сто бывал в этом доме. Дом был богемным, там постоянно

велись литературные споры, играли в карты, разыгрывали

какието шарады. Мне нравилось там бывать». Дядя Даня и

тётя Стася часто бывали у нас, и папа и мама относились к

ним с большой теплотой, пока не стало происходить необъ-

яснимое. В конце 1961 года они узнали от мамы, что Ира

ожидает второго ребёнка. Это почемуто привело тётю Ста-

сю в состояние крайнего возбуждения. Она говорила, вро-

де бы из самых добрых побуждений, что второй ребёнок это

непозволительная роскошь, что это большая обуза и, что со

стороны Иры и Марата это чуть ли не преступное легкомы-

слие. По сути, если говорить языком дипломатии, это было

странное вмешательство во внутренние дела суверенного го-

сударства. Конечно, родители постарались всё это сгладить,

но, как говориться, неприятный осадок остался, хотя види-

мых изменений в их отношениях не произошло. Но в конце

1967 года в тяжелейший период жизни нашей семьи, после

первой Ирочкиной операции мама неожиданно получила от

тёти Стаси возмущённое письмо. Оказывается, родители за-

были поздравить дядю Даню с очередным днём рождения.

Вопервых, почему письмо, а не прямой разговор, вовторых,

они же прекрасно знали, что у нас происходило. Ни доводы,

ни извинения не были услышаны. Гордыня возобладала

над здравым смыслом. Это был единственный случай в би-

ографии моих родителей, когда они потеряли не ушедших

из жизни близких им людей.

Щемящая радость воспоминаний

249

Исаак Аронович

и Кира Львовна

Мизрухины

В. Золотаревский

250

Исаак Аронович Мизрухин (19051972) – профессорпси-

хиатр, доктор медицинских наук. Кира Львовна Мизрухина

(19162000) – его жена, тоже врачпсихиатр. Мизрухины в

моей памяти остались людьми, несущими собой праздник.

От них исходила весёлая, я бы даже сказал, какаято сексу-

альная энергия. Это чувствовалось во всём, хотя в те годы

такой человеческой характеристики, как известно, в СССР

не мог удостоиться никто. В родительском окружении они

были единственными, у кого было трое детей. Да и годы ро-

ждения их тоже говорили о многом. Толя родился в 1936

году, Саша – в 1946 году, а младшая Инна – в 1953 году.

Все трое окончили медицинский институт, догадайтесь по

какой специальности, правильно – психиатрии и все трое

сейчас счастливо живут и успешно работают в Израиле.

Но вернёмся к их родителям. Исаак Аронович, по крайней

мере, мне так казалось, имел типичную профессорскую

внешность. Высокий лоб, проницательные глаза за сверка-

ющими стёклами очков в золочёной оправе и неторопливые

движения. За праздничным столом он очень оживлялся и с

огромным наслаждением рассказывал анекдоты с большим

количеством клубнички (чем больше, тем веселее). При

этом сам смеялся больше всех, запрокидывая назад голо-

ву, окрашиваясь апоплексическисвекольным цветом. Кира

Львовна обладала яркой семитской внешностью. Её лицо

освещалось какимто особенным внутренним светом, когда

она начинала говорить. А говорила она обо всём страстно и

темпераментно.

Они познакомились в 1934 году на Рабфаке, где Исаак

Аронович после окончания мединститута читал психологию.

Среди учащихся была и Кира Дивинская, внешне очень на-

поминающая его первую любовь, которую по странному сов-

падению тоже звали Кирой. Это был перст судьбы. Больше

они не расставались. Жили Мизрухины в просторной по тем

временам квартире на Большой Житомирской недалеко от

Львовской площади. Исаак Аронович продвигался по ка-

рьерной лестнице достаточно успешно, невзирая на объек-

тивные трудности связанные с его национальностью. Заве-

дование кафедрами психиатрии в мединститутах Донецка,

Щемящая радость воспоминаний

251

Черновцов и Винницы. Был такой случай. В одном из ме-

дицинских институтов открылась вакансия заведующего ка-

федрой психиатрии. Исаак Аронович позвонил проректору

этого инстиута и предложил свою кандидатуру, предупре-

див сразу о своей национальной принадлежности. Но в ответ

услышал: «Если Вы профессор, то Вы уже не еврей!». В 1954

году Исаак Аронович защитил докторскую диссертацию на

кафедре психиатрии Киевского медицинского института. С

тех пор Исаак Аронович до конца жизни заведовал кафе-

дрой психиатрии Винницкого медицинского института, и

Кира Львовна в последние пять лет его жизни тоже перееха-

ла в Винницу, чтобы быть рядом с мужем, здоровье которого

стало вызывать тревогу. Дети оставались в Киеве на самооб-

служивании, при этом естественно младшая Инна была под

пристальным попечением старших братьев. Кира Львовна

после Войны работала заведующей психиатрическим отделе-

нием Киевского госпиталя инвалидов Отечественной войны,

которое впоследствии влилось в Киевскую Психиатрическую

больницу им. Павлова.

После ухода из жизни

Исаака Ароновича Кира

Львовна вернулась на

своё прежнее место ра-

боты. В жизни моих ро-

дителей Мизрухины за-

нимали особое место. Их

отношения никогда не

омрачались досадными

бытовыми мелочами, над

всем господствовало тор-

жество интеллекта. Во-

сторженным ожиданием

горели их глаза, когда

папа вытаскивал из вну-

треннего кармана пид-

Исаак Аронович Мизрухин

жака свои очередные по-

и Кира Львовна Мизрухина

этические посвящения.

(Дивинская)

В. Золотаревский

252

На день рождения

Киры Мизрухиной

«Не дай мне бог сойти с ума,

Уж лучше посох и сума!»

«И богатство ей пристало

И рога тебе к лицу».

А.С.Пушкин

Как блеск ножа, как взмах секиры,

Как пули выпущенной свист,

Сегодня день рожденья Киры

Над головой моей навис.

И вот с налёта, без помарок

Пишу, уйдя в поэму весь,

В надежде, что такой подарок

Имеет цену, смысл и вес.

И в самом деле: мне за строчку

Десятку платят под расчёт.

Выходит я кладу на бочку

Никак не меньше пятисот.

Я время, силы, нервы трачу,

Согнувшись над столом в дугу.

Я трачу столько, что на сдачу

Ещё рассчитывать могу.

Поди, дождись! Хозяин хмурый

Мизрухин, старый селадон,

Того гляди, вернёт натурой

Посадит в сумасшедший дом.

А там в приюте этом бренном

Его супруга, невзначай,

Назвав меня алигофреном,

Запрёт в палате, и... прощай!

Да, безобидны эскулапы

На фоне рюмок, ваз и блюд,

Но докажи, попав им в лапы,

Что ты поэт, а не верблюд!

Щемящая радость воспоминаний

253

А впрочем, нечему дивиться,

Случайностей огромен круг.

Вот сам Мизрухин в Черновицы,

Как говориться, едет вдруг.

Жена конечно будет дома

Нести заботы за двоих,

Но нам, товарищи знакомо

Коварство женщин молодых.

Найдётся старый друг забредший

И вот, спустя немного дней,

Он, если он не сумасшедший,

Начнёт ухаживать за ней.

Когда же муж вернётся строгий,

С авоськой яблок, у дверей

Детишки встретят на пороге

И скажут: «Дядя был добрей!»

Я ввёл в поэму строки эти,

Чтоб муж, судьбу свою кляня,

Уразумел, что нынче дети

Весьма нестойкая броня.

Да, жизнь, мой друг, не ломтик кекса,

Не мёд душистый в сотах пчёл...

Такие есть ещё рефлексы,

Что их и Павлов не учёл!

Я дань плачу побочной теме,

Куплет сажая на куплет,

А поздравления в поэме

Ещё покамест, нет, как нет.

Но я размер поэмы сужу,

Сказав последнее прости.

Ради детей на радость мужу,

А с ними и самой ради!

Киев, 11 января 1952 года.

В. Золотаревский

254

Кире Львовне Дивинской - Мизрухиной

в энский день рождения

Я не принёс ни разу в этот дом

ни мадригалов, ни стишков любовных.

Мизрухин

четвертован мной живьём.

Теперь на очереди

Кира Львовна.

Пусть судят люди,

прав я иль не прав,

что вилами орудую, как вилкой,

но у меня, как говорится, «ндрав»

крутой

и с сатирическою жилкой.

Однако же, сатирик

не палач.

Пусть это выступленье не для прессы,

но я смущён,

поскольку старший врач

не то, что безответственный прфессор.

К тому же Кира мама и жена

и (даже выговорить вслух боюсь я,

тут деликатность, так сказать, нужна)

гранд мэм,

а в просторечии бабуся.

Увы, Мизрухину не повезло.

Внук

в спину нож седому волоките.

Быть дедушкой

ещё куда ни шло,

но мужем бабушки...

Уж извините!

Щемящая радость воспоминаний

255

Ах, детки, детки!

Изза вас впросак

легко попасть,

как в яму у причала...

Мужайтесь, баба Кира, дед Исак,

всё впереди, лиха беда начало!

Но что ж об имениннице?

Любя,

скажу в сердцах:

ей не нужны прикрасы...

Дивинская Волконская,

тебя

прославил в «Русских женщинах»

Некрасов!

Когда на ссылку муж себя обрёк,

как и они,

пусть в летний день, не в стужу,

ты тоже села, правда, не в возок,

в простой «Москвич»,

принадлежащий мужу.

И укатила,

правда, не в Сибирь,

не с подорожной, не в глухую дырку

на руднике заброшенный пустырь,

а в тёплую, уютную квартирку,

где гарнитур имелся налицо,

несовмещённый, так сказать, санузел...

Прошу простить моей нескромной музе

Столь мало деликатное словцо.

Пускай не в глубине сибирских руд,

а в Виннице

украдкой слёзы льются,

но я спрошу:

не каторжный ли труд

быть преданной супругой честолюбца?

В. Золотаревский

256

Не ценит муж,

так деткам понимать

пора,

что слава мамина в зените.

Цените, берегите

вашу мать,

мать вашу

берегите и цените.

О чём бишь я?

Ах да, про юбилей!

К чему заглядывать в копилку?

Зачем напрасно расточать елей,

когда на праздничном столе бутылки?

Не сомневаюсь,

каждый будет рад

за Киру дербалызнуть по стакану.

Ну, а стишки

очередной мой вклад

в классическую Мизрухиниану!

Киев, 11 января 1967 года.

ДРУГУ

прфессору, доктору медицинских наук

Исааку Ароновичу Мизрухину

в день 60 - летия

Седьмой десяток это вещь!

День юбилея стоит оды.

Как ни был бы прогноз зловещ,

но он не делает погоды.

Её творят (года не в счёт!),

коль верить нынешней науке,

различные, кто их поймёт,

психофизические штуки.

Щемящая радость воспоминаний

257

Копаться в этом смысла нет,

я верю в перст судьбыстарухи...

А впрочем, что же обо мне?

Ведь юбиляр у нас Мизрухин!

Ему должны воздать мы честь,

вручить приветствий целый ворох,

не сомневаясь в том, что порох

в его пороховницах есть.

Да, отмечая торжество,

всё то, что будет, есть и было,

в мизрухинские верят силы

совместно с нами

все дебилы,

все шизофреники его.

Он должен здесь держать ответ,

свои успехи подитожив,

за 60 счастливых лет,

которые несчастный прожил.

За то, как он лечил больных,

за горечь слёз, за свет улыбок,

за сумму тех или иных

диагностических ошибок.

За кафедру, где много лет

под гул студенческих оваций

наш юбиляр, как грандкокет,

любил собою любоваться.

За Киру Львовну, дай ей Бог

и впредь носиться, ног не чуя,

переступая лишь порог

больницы, где она врачует.

Пусть пьёт она и сытно ест.

(Была, мол язвочка, и нету!)

А эти... язвы здешних мест,

они не требуют диеты.

В. Золотаревский

258

Пусть держит юбиляр ответ

за комплекс анекдотов ярких,

в которых, если соли нет,

достаточно сырья на шкварки.

За пользу призрачной, как дым

науки, в коей он профессор,

где лучше (поодесски «бесер»)

быть санитаром рядовым.

Лета ушли в труде, в борьбе.

Но от пиявок и рицины

до современной медицины,

как в азбуке от «А» до «Б».

В психиатрии та же тьма.

Что бром? Аминазин? Игрушки!

«Не дай мне бог сойти с ума!»

воскликнул дальновидный Пушкин.

Он, много видя на веку,

и в наши дни вторгался яро.

Мы вправе мудрую строку

считать посланьем юбиляру...

Мизрухин, друг, расти большой!

накапливай здоровье, силы.

С такою пылкою душой,

с такой заботливой женой

дашь сто очков Мафусаилу!

За то, что сам, трудясь как вол,

в безумной жажде новых эврик,

он всю свою семью завёл

в психиатрические дебри.

За то, что сам попал под гнёт

классической шизофрении:

в его душе не первый год

живут и Винница и Киев.

Щемящая радость воспоминаний

259

Когда ж рассудок расщеплён,

то самый тяжкий бред не странен:

в столице винничанин он,

а в Виннице он киевлянин...

Пусть держит юбиляр ответ

за брак его любимца Саши,

который в 19 лет

дал фору братцу и папаше.

Я не пришёл на юбилей,

но я с тобой душой и сердцем,

и ты об этом не жалей

пришел бы, дал бы больше перцу.

Но ровно через сорок лет,

всем правнукам на удивленье,

явившись лично с поздравленьем,

беззубое стихотворенье

тебе вручит

твой друг поэт.

P.S. К посланию сему

твоя старинная подруга,

моя законная супруга

шлёт нежных поцелуев тьму.

Киев, 1969 год.

В конце концов, всё семейство оказалось в Израиле. И мы

с Таней, приезжая туда, встречались и с Кирой Львовной, и с

ребятами, с удовольствием замечая, как им там всем хорошо.

В. Золотаревский

260

Восьмидесятые

годы

Щемящая радость воспоминаний

261

Продолжительное время после трагических событий мар-

та 1980 года мы жили как автоматы. Фактически мы поно-

вому учились жить. Видимые и невидимые слёзы застила-

ли нам мир. Но мы продолжали жить и работать, находя

в работе единственное спасение. Очень тяжело было маме,

которая оставалась дома наедине с горькими мыслями, от

которых некуда было деться. Выручали близкие и друзья.

Это и прежние оставшиеся в живых родительские друзья и

уже наши друзья, которые с большой симпатией и теплотой

относились к маме. Особую благодарность я испытываю к

Наташе Черкасской (дочке наших друзей Зори Овчаровой и

Оскара Черкасского), ставшей в эти трудные годы, невзирая

на огромную разницу в возрасте, просто маминой подруж-

кой. К положительным эмоциям в этом тяжком году можно

отнести Лёшино поступление в Ленинградский корабле-

строительный институт. Лёшик настолько успешно интегри-

ровался в ленинградскую среду, что уже меньше чем через

год женился на молодой скрипачке – Юле Лурье, с которой

они постепенно вырастили двух замечательных сыновей.

Мама, как всегда, очень много читала, отдавая предпочте-

ние толстым журналам, которые в восьмидесятые годы ста-

новились в какойто мере трибуной свободной литературы.

Мама просеивала прочитанное через себя и открывала нам

доступ к наиболее интересным на её взгляд произведениям.

Она готовила, как и прежде, обеды и прочую снедь, которую

мы с Танюхой, роняя слюнки, вспоминаем и по сей день.

Здесь, пожалуй, самое время более подробно остановиться

на маминых кулинарных достижениях. Среди первых блюд

самыми моими любимыми были два летних супа: окрошка и

свекольник. Окрошка делалась не часто, но она всегда было

украшением обеда в жаркий летний день. В охлаждённый

хлебный квас засыпалась мелкорубленая овощная нарезка

с преимущественным содержанием нежинских огурчиков.

А! Тото же! Что же касается свекольника, то тут голодным

за стол садиться не рекомендовалось. Отдельно сваренная

картофельносвекольная рубиновая юшка, тщательно охла-

ждалась и разливалась по тарелкам. А уже в тарелки засы-

палась изумрудная зелень: нарезанный огурчик и укроп и

В. Золотаревский

262

вдобавок, конечно же, ложка белоснежной сметаны и поло-

винка яйца. Как тут не попросить ещё половничек! Ну, по-

скольку уж речь зашла о летних блюдах, то я просто обязан

вспомнить мамины налистники. Налистниками в Украине

называют блюдо, которое в России справедливо величают

блинчиками. Но могут ли в России сделать такие блинчики,

как делала налистники мама – это большой вопрос? Я имею

в виду мамины налистники с яйцом и зелёным луком и чудо

десерта – налистники с вишнями. На этом остановлюсь по-

подробнее. Мама жарила на чугунной сковородке тонкие

блины, в которые затем укладывались семь вишенок (не 6,

и не 8) с чайной ложечкой сахара. Далее блин складывался

конвертом с четырёх сторон и размещался на блюде в ожи-

дании своей предсказуемой участи. В это время на плите

варился вишнёвый сироп почти до густоты варенья. А уж,

когда за столом дело доходило до налистников, тут главное

было не зевать! Вопервых, нужно было проследить, чтобы

на тарелке их оказалось не меньше трёх, а вовторых, не дай

Бог, не забыть обильно полить их сметаной и вишнёвым си-

ропом. Кушать нужно было осторожно, чтобы не прикусить

язык.

Из вторых блюд запомнился тушёный кролик с черносли-

вом. Об этом кулинарном изыске до сих пор с удовольствием

вспоминает и Наташа Строева. В 1972 году они ехали на

машине через Киев в Одессу и на два дня остановились у

нас. В памяти у них осталось родительское гостеприимство,

наши прогулки по Киеву и тушёный кролик, сделанный ма-

мой им в дорогу. А ещё салат «Оливье» с куриной грудкой и

свежим огурчиком, а ещё холодец из говядины и курятины

и уж во всяком случае, без мослов и копыт с непременным

свекольным хренком. Не могу не помянуть добрым словом

вкуснейшие мамины пироги – сметанник и Витин пирог, о

которых уже шла речь раньше. Справедливости ради ска-

жу, что Ира и Таня достойно продолжают мамины кулинар-

ные традиции. И мне это очень приятно, а главное очень

вкусно.

Итак, мы работали, а мама обеспечивала тылы. Кроме

того, под её надзором оказалась Рэська Ирочкина пудели-

Щемящая радость воспоминаний

263

ха, которую она должна была выводить на прогулку во двор.

Там мама, как ни странно, среди соседей завела новых зна-

комых, которые, что характерно, были значительно моложе

её. Но им наверняка просто с ней было интересно. Одна из

них Леночка, живущая этажом выше, была дочкой заме-

стителя начальника Киевского железнодорожного вокзала.

Несмотря на своё высшее педагогическое образование, она

никак не могла справиться с маминым именем – отчеством,

называя маму Рита Муиловна. Обычно она спускалась к

нам, чтобы поразговаривать с мамой о том, о сём и заодно

попросить дать ей почитать какуюнибудь хорошенькую

книжечку. Так мы её и прозвали «хорошенькая книжечка».

В соседнем парадном жила ещё одна молодая мамина при-

ятельница – очень милая женщина Наташа Строкач, врач,

дочка бывшего министра внутренних дел Украины, тоже

владелица карликового пуделя.

К сожалению, маму всё чаще стали беспокоить боли в сер-

дце. Врачи поставили неутешительный диагноз – стенокар-

дия или грудная жаба. Приступы удавалось снимать при

помощи нитроглицерина.

Татьяна работала попрежнему на Русановке в «Снабпро-

екте», а я в Республиканском произодственноэксперемен-

тальном объединении, которое объединяло семь предпри-

ятий Украины, изготавливающих сувенирную продукцию.

Мне, как главному технологу, там было очень интересно

трудиться. Множество разнообразнейших художественных

технологий от литья и штамповки до резьбы по дереву и го-

рячим эмалям. Я приносил домой опытные образцы, и мама

с большим интересом их рассматривала и порой даже вни-

кала в нюансы их производства. Моё руководство помогло

мне заказать памятник из чёрного габбро на знаменитом

Коростышевском гранитном карьере. Уже весной 1981 года

его удалось установить на Ирочкиной могиле.

Таня весь год тяжело болела, вынужденно обращаясь к

врачам психоневрологам. Кроме того, её ослабленный ор-

ганизм одолевали беспрерывные инфекции и простуды.

А, нужно сказать, Таня всегда очень тяжело переносила и

переносит даже небольшую температуру. На этот случай у

В. Золотаревский

264

мамы был своеобразный тест. Она заходила в комнату, где

лежала Танюха, и спрашивала: «Хочешь жареной картош-

ки?» и, если в ответ звучало: «Да», то мама с улыбкой кон-

статировала: «Значит не смертельно» и удовлетворённо шла

жарить Танино любимое блюдо. У мамы с возрастом появи-

лись какието, как мне тогда казалось, странные явления.

Она утром просыпалась простотаки с тропическим насмор-

ком, который не прекращался минут сорок. Но, прочихав-

шись (не менее восьми раз) и, пардон, просморкавшись, всё

проходило. Мне это казалось очень забавным. А теперь это

происходит у меня и уже не кажется таким забавным. По-

следние годы у мамы появился нежный двойной подборо-

док. И ваш покорный слуга, великовозрастный балбес, бе-

жал к маме с криком «Индюха!», чтобы ласково потеребить

этот самый подбородок. А мама заходилась в приступе смеха

от щекотки и дурацкой сыновней ласки. Теперь у меня ви-

сит точно такая же «индюха» только валять дурака со мной

некому.

1981 год ничем особенно примечательным не запомнил-

ся, если только не считать моего очередного попадания в

гастроэнтерологическое отделение Киевской городской кли-

нической больницы №18 на Бульваре Шевченко 17. Пра-

ктически я там оказывался почти ежегодно во время обо-

стрения язвенной болезни. Меня спасал замечательный

врач Анатолий Владимирович Корнейчук. После его лече-

ния мои язвочки обычно рубцевались за дветри недели. Но

на сей раз было сильное кровотечение, и он меня решил от-

править в хирургию. Я же отчаянно сопротивлялся. И тогда

он потребовал от меня расписку в том, что я отказываюсь от

операции под свою ответственность. Получив эту расписку,

он удовлетворённо сказал: «Молодец! Будем оперировать-

ся только по жизненным показаниям, а не по инструкции

Минздрава». И добавил: «К пятидесяти годам ты забудешь о

своей язвенной болезни». Так и получилось.

К сожалению, в последующие годы меня лечили там же,

но уже другие доктора, потому что Корнейчука откоманди-

ровали в Афганистан личным врачом Бабрака Кармаля, с

которым он и оставался до конца его дней (1996), правда,

Щемящая радость воспоминаний

265

уже в Москве. 1982 год был ознаменован Ириным пятидеся-

тилетним юбилеем. Огорчало, что мама стала быстро уста-

вать. Её слабым звеном, помимо сердечных проблем, оказа-

лись ещё и ноги. Всё чаще мы слышали от мамы шутливую

фразу, сказанную всерьёз: «Дети! Вы хотите иметь маму?

Дайте ей посидеть». Но мы по глупости своей не понима-

ли всей серьёзности этого вопроса. И стенокардия беспоко-

ила маму всё больше и больше. Благодаря нашей подруге

Наташе Фёдоровой удалось в частном порядке найти маме

врача кардиолога, Александра Борисовича Линецкого или

доктора Сашу, как мы его называли, работавшего в город-

ской скорой помощи. Это был очень хороший врач и интел-

лигентный молодой человек, которому удалось долгие годы

поддерживать в маме жизненные силы не только медика-

ментозно, но и чисто почеловечески. Мама в нём души не

чаяла и всегда ждала его визита, как панацею. Кроме того,

он единственный из врачей, у которого хватило ума не за-

прещать ей курить, понимая, что бросание принесёт больше

вреда, чем привычное курение.

В 1984 году Дима женится на очень симпатичной девочке

Тане Дудкиной. Но их счастье было очень кратковремен-

ным. В конце года в результате патологической беременно-

сти и серии врачебных ошибок погибают и мама, и ребёнок.

Эта ужасная трагедия на долгие годы выбила Димочку из

колеи. Он полностью замкнулся в себе на долгие двадцать

лет. И лишь счастливый случай знакомство в Сети – и

вновь Татьяна (судьба?), очень милая, интеллигентная и

какаято домашняя женщина. Ей удалось вскрыть Димки-

ну броню – они поженились. И теперь, нам кажется, вполне

довольны друг другом.

В этом же 1984 году Лёшик и Юля награждают маму по-

чётным званием – прабабушка. У них рождается первый

сын – Саша, а Ира и Марат становятся соответственно ба-

бушкой и дедушкой. Я уже второй год работаю в СКТБ Мед-

техники. После моего более чем двадцатипятилетнего про-

изводственного опыта здесь мне всё поначалу было просто

омерзительно. Пауки в банке. И всё же както удалось по-

давить в себе это чувство отвращения к окружающей там

В. Золотаревский

266

обстановке и даже продвинуться по служебной лестнице до

должности главного инженера и заместителя директора по

науке. Мама всегда очень радовалась моим пусть неболь-

шим, но всё же успехам в работе. При этом я не слышал,

чтобы она когданибудь комунибудь этим похвалялась.

Пришла весна 1986 года. 26 апреля на Чернобыльской

атомной электростанции произошла самая страшная за всё

существование человечества техногенная катастрофа. Двое

суток ни одного официального заявления, никакой инфор-

мации. Об этой трагедии написаны тысячи страниц, в ко-

торых произошедшее, мягко говоря, выглядело далеко не

всегда правдоподобно. Лишь 28 апреля 1986 года в 21.00

ТАСС передало невнятное информационное сообщение:

«На Чернобыльской атомной электростанции произошел не-

счастный случай. Один из реакторов получил повреждение.

Принимаются меры с целью устранения последствий инци-

дента. Пострадавшим оказана необходимая помощь. Созда-

на правительственная комиссия для расследования проис-

шедшего». Но самое ужасное заключалось в официальных

заявлениях руководства страны и видных учёных, причаст-

ных к атомной энергетике. Это было бесстыдное враньё с

летальным исходом огромного множества людей. Без боли

и стыда не могу вспоминать тёплые солнечные дни конца

апреля – начала мая 1986 года. Люди с детьми, как обыч-

но, вышли на первомайскую демонстрацию, не была даже

отменена в Киеве Велогонка Мира. Мы же весь трагизм

ситуации знали уже 27 апреля от нашего близкого прияте-

ля Ефима Марковича Левина начальника Управления

ремонтномонтажных работ, которое было в числе первых

привлечено к ликвидации последствий Чернобыльской ка-

тастрофы. Мы были вовлечены во всяческие бессмысленные

предохранительнозащитные мероприятия. Жили при тща-

тельно закупоренных окнах, принимали йод и пили кра-

сное вино.

Эти события очень заметно повлияли на мамино само-

чувствие. Приступы стенокардии участились, и количество

принимаемых таблеток нитроглицерина становилось всё

больше и больше. Осенью 1986 года Ира и Марат купили в

Щемящая радость воспоминаний

267

селе Софиевка Згурьевского района Киевской области дере-

венскую хату с большим участком земли. Так впервые наша

сугубо городская семья ощутила волнующую радость собст-

венника. Кроме того, Берковские приобрели уж точно «не ро-

скошь, а средство передвижения» автомобиль «Запорожец»,

называемый в народе «мыльницей». По этому случаю летом

следующего года для вкушения дачного рая из Питера при-

были Лёшик, Юля и Саша. К сожалению, мамино состояние

здоровья не позволяло поехать со всеми в Софиевку, хотя

ей было всё безумно интересно. А восторженные рассказы

землевладелицы Иры дразнили и без того разыгрывавше-

еся мамино воображение. Перед тем, как почти на всё лето

отбыть в Софиевку Берковские в полном составе приехали

к нам на Кавказскую. Запомнился такой эпизод, связанный

с Сашкой. В гостиной возле балконной двери стоял пись-

менный стол – законное мамино место. И на столе лежала

всякая всячина, имеющая отношение к маме – книги, жур-

налы, ручки, карандаши, пасьянсные карты и, разумеется,

папиросы. Сашу, как магнитом, тянуло к этому изобилию.

Но больше всего его почемуто привлекали папиросы. Ему

объяснили, что папиросы трогать нельзя, и всё же руки сами

тянулись к ним. Когда же этот хитрец ловил на себе строгий

взгляд отца, он протягивал папиросу бабушке, радостно вы-

крикивая: «Ита, куить!». Буква «р» ему пока не давалась.

В сентябре 1988 года мама становится дважды прабабуш-

кой Советского Союза. У Юли и Лёшика появился второй

сын – Лёвик, он же Лев. Обращала на себя внимание от-

странённость, с которой мама выслушивала любую инфор-

мацию, касающуюся Лёвика. Очевидно, она чувствовала

свой близкий уход, а потому выстроила защитную стенку,

решив для себя практически на подсознательном уровне,

что ей уже не испытать радости общения с этим ребёнком.

Так и получилось. В первые месяцы 1989 года у мамы стали

лавинообразно нарастать приступы стенокардии. Мама гло-

тала до десятка шариков нитроглицерина. Доктору Саше

всё труднее и труднее удавалось их купировать. И однажды,

понимая своё бессилие в домашних условиях, он отвёз маму

в Больницу для учёных. Мы приходили к маме ежедневно

В. Золотаревский

268

и понимали, что она очень больна, но до конца не осознава-

ли трагизма ситуации. В то время в этой больнице работа-

ла Анечка Скоморовская, которая дежурила в ночь с 16 на

17 марта. Рано утром раздался телефонный звонок. Анечка

сказала: «Только что умерла тётя Рита». Так 17 марта 1989

года ушла из жизни наша дорогая любимая мама – Марга-

рита Эммануиловна Золотаревская.

Мне хотелось бы завершить своё достаточно сбивчивое

повествование строчками, написанными Танюшей – чело-

веком умным, душевным и тонким: «Для меня, не имеющей

семейной школы, родители мужа и их отношения между

собой и с внешним миром были настоящим открытием. Они

никогда в открытую ни во что не вмешивались, очень не-

навязчиво и по мере возможности всегда приходили на по-

мощь, их любовь друг к другу, не выставляемая напоказ,

была удивительно нежной, а взаимное уважение и внима-

ние были лучшей для меня школой. Их друзья были мне

очень интересны, и так сложилось, что часто они вместе с

родителями приглашали и нас к себе. Мы с радостью присо-

единялись и всегда с их компанией нам было гораздо инте-

ресней, чем с нашими сверстниками.

Моя дорогая свекровь, пусть земля ей будет пухом, не

оставила нас без своей поддержки до самого своего послед-

него часа. Все тяжкие годы родители были с нами, сначала

вдвоем, а потом, когда не стало дорогого Исаака Яковлеви-

ча, всю тяжесть переняла на себя наша мама, дорогая Мар-

гарита Эммануиловна. Я многим, что во мне есть хорошего,

обязана родителям моего мужа. Низко кланяюсь и благода-

рю за все, что я получила от них. Святые люди!».

Вот и всё. Мне грустно расставаться с моими записями.

Всё то время, что я их вёл, у меня было почти физическое

ощущение контакта со всеми дорогими моему сердцу, но

давно ушедшими людьми. Наши встречи были тихими и

шумными, нежными и горькими, нужными и такими важ-

ными. Это и была моя щемящая радость воспоминаний.

Но самое главное, что эти встречи были, и память их со-

хранила. И я уверен, пока о людях помнят, они живы.

Щемящая радость воспоминаний

269

Оглавление:

Бабушка и дедушка по папиной линии

Бабушка и дедушка по маминой линии

Исаак Яковлевич Золотаревский

Маргарита Эммануиловна Жарковская

Родители и их окружение после 1931 года

Александр Яковлевич Строев

101

Евгений Эммануилович Жарковский

109

Евгений Антонович и Лия Наумовна Дробязко

140

Семидесятые годы

153

Владимр Яковлевич Александров

162

Евгений Маркович Лурье

168

Любовь Самойловна Горкина

172

Овсей Соломонович и Гильда Исааковна Коганы

177

Мария Исааковна Каган

186

Рафаил Соломонович и Нина Нухимовна Скоморовские

194

Алла Михайловна Лещинская

202

Юлий Адольфович Бер

208

Александр Вениаминович Бернштейн

215

Лазарь Самойлович Френкель

221

Яков Шмуклер

223

Исаак Петрович Цесин

226

Ян Ипполитович и Базель Марковна Томашевские

228

Семен Михайлович и Мария Ананьевна Кржепицкие

234

Виктор Ильич и Клара Ефремовна Перельмутеры

240

Даниил и Станислава Ипполитовна Соболи

246

Исаак Аронович и Кира Львовна Мизрухины

249

Восьмидесятые годы

260

В. Золотаревский

270

Валерий Золотаревский

Щемящая радость воспоминаний

Безответственный редактор – В.Золотаревский

Ответственный корректор – Т.Золотаревская

Компьютерная вёрстка и макет – Г. Пакман

Подписано в печать – немедленно

Печать цифровая

Тираж – 60 экз.

Отпечатано в copy team cologne

По адресу Zülpicher Str. 58, 50674 Köln